Единственное украшенье — Ветка цветов мукугэ в волосах. Голый крестьянский мальчик. Мацуо Басё. XVI век
Литература
Живопись Скульптура
Фотография
главная
   
Для чтения в полноэкранном режиме необходимо разрешить JavaScript

СТАЯ

страница 1 2 3 4 5
Маленький, худенький, в маечке, шортиках и кросовках пацан совешенно не вязался с тюрьмой, с крашенными в серый грязный цвет тяжелыми решетками и дверями. Был он совершенно обычный мальчишка, таких часто встречаешь на летних городских улицах и сразу вспоминаешь детство, друзей и настроение тоже становится легкое и солнечное от такой встречи. Стояла зима, и на галере было не жарко, холодно было на галере, прямо скажем. Тем неуместнее выглядел пацан в своем летнем прикиде в клетке стакана. Да и лет ему было на вид не больше двеадцати. Конечно, у нас малолетка, но таких малышей еще ни разу не привозили. Если не считать волчат, но у тех возраст трудно определить.

Я спустился к корпусной. Глаза у пацаненка были перепуганные. Видно, что недавно он плакал и на щеке осталась дорожка от высохшей слезы. Пацан метнулся по мне затравленным влажным взглядом. Видно ничто в моем зэковском облике не вселило в него доверия и он уперся глазами пол. С галеры подошел Мутант смотрящий за транзитом, из малолеток, прыщавый парень с сальными волосами, сел рядом с мальчишкой. Личность редкостно мерзкая, моя бы воля, давно бы Мутанта загнал куда подальше. Место Мутанту в петушатнике. Но Жорика он почему-то устраивал, и сколько не капал я Жорику на мозги, Мутант оставался смотрящим при транзите.

Мутант начал разговор стандартно:

- Какая статья?

- Не знаю, - едва слышно прошептал мальчишка.

Мутант предвкушающе улыбнулся. Надеется, козел, поиграть с пацаном в транзите. Его нездоровые пристрастие к молоденьким мальчикам давно всем было известно.

Тут появился дядя Миша. Мужик нормальный, если вообще опер нормальным может быть. Во-всяком случае, лишних прокладок от него можно не ждать.Дядя Миша поманил меня за корпусную.

- Возьмешь пацана к себе?

- И нафига мне это надо? Чтобы подумали, что я пидор? Да и не дело, чтоб малолетка со взросляком в одной хате...

- А куда его такого? К Мутанту?

Дядя Миша отлично знал, что все равно будет так, как он скажет. И я это знал. Попробуй своему оперу отказать...

Я подошел к мальчишке. Тот сидел, сжавшись в комок. Мутант что-то уже втер ему, и видно не очень радостное.

- Зовут тебя как?

- Ярик, - почти прошептал пацан. На меня по-прежнему не смотрит, уперся взглядом в свою перемазанную коленку и водит по ней пальцем.

- Пошли, брат Ярик.

Физиономия Мутанта сделалась кислой, как антоновка. Обломался Мутантик.

Ярик неумело подхватил матрас, тот размотавшись, упал одним краем на заплеванный пол. Мальчишка суетливо стал его скручивать, просыпав положняковую посуду. Вещей у пацана не было. Я забрал матрас, и мы пошли на четвертую галеру. По напряженной Яркиной спине можно было подумать, что его ведут на расстрел. Видно наслушался и насмотрелся по телику ужасов про тюрьму. Когда зашли в хату, глаза у пацана удивленно распахнулись. Так всегда бывает с теми, кто первый раз в тюрьме. Особенно после того, как посидел в собачнике, где крысы из параши лезут и цементная шуба на стенах.У меня обои, беленный потолок, сияющий чистотой фаянс дольняка, музыкальный центр, телевизор, шкафчик с посудой, аккуратно застеленные шконки. Хата скорее напоминала каюту теплохода, чем тюремную камеру. Чисто зековская это фигня, сделать себе хорошую хату. Даже типа соревнования есть - чья хата круче. Отсидишь несколько лет в четырех стенах, не так с ума еще сходить будешь. Впрочем, в тюрьме каждый сходит с ума по-своему.

Я закинул матрас на пальму, усадил пацана на шконарь, поставил стол, вазочку с пряниками и конфетами, хлеб, варенье.

- Попей чайку, потом помоешься и спать... Если голодный, давай бутербродов сделаю...

Мальчишка, похоже, не верил своему счастью. Пил чай, смешно держа огромную фарфоровую кружку в ладонях.

- Ну рассказывай...

- Что?

- Какое у тебя горе. Почему сюда попал.

- Родители... упекли.

- За какие грехи?

- Так...

Мальчишка явно рассказывать не хотел. Глаза потухли.

- Ладно, лезь в пенал, потом поговорим. Ярка неумело начал взбираться на второй шконарь. Пришлось его подсадить. На миг пальцы мои ощутили сквозь легкую рубашонку тонкие мальчишечьи ребрышки.

Отзвонили прогулку. Ярика поднимать явно было не надо - он отключился, лишь голова коснулась подушки. Представляю, как намучился в транзитах да собачниках. На хате-то тюрьма так не чувствуется. Я задернул шторку, чтобы прогульщица пацана не обнаружила. Лучше бы я этого не делал. Когда я вернуся, висел мой Ярка нормально на решке на веревочке из простынки. В мокрых шортиках, на полу лужа, видно обмочился, когда умирать стал. Это ведь только в кино смерть красива... По идее, надо было оставить его висеть и вызвать корпусного, чтобы не подумали, что это я мальчишку повесил. Но я снял его. И сделал правильно, не успел еще он умереть. Чувствую, сердечко колотится. Простынку разорвал, он закашлял. Видно в последний момент испугался смерти и пытался зацепиться руками за решку. Отдышался, в себя пришел. Синева с губ сошла, только на шее полоса багровая. Да и то не очень-то он шею повредил, простынка толстая была, да и висел видно недолго.

- Зачем ты меня снял? - говорит, хрипло так. Видать, горло-то болит.

- Назад повесить?- спрашиваю.

- Я -, говорит, - второй раз не смогу, страшно очень... Я бы и в первый не смог, нога соскользнула...

Поставил я воды горячей, вымыл его, выстирал его шорты с трусами, самого на нижний шконарь положил. Сижу рядом, смотрю на него, из камеры боюсь уйти. Ну-ка опять в мир иной намылиться.

- Мне ж за тебя дядя Миша голову оторвет,- говорю, - зачем вешался? Простыню хорошую вон извел, мой любимый комплект...

- Не хочу, - говорит, - чтобы меня здесь вместо девочки использовали... Лучше умереть.

- Кто же тебе сказал-то такое, дурачок, - говорю,- никто тебя не тронет...

- Следователь, - говорит, - сказал, когда увозили...

- Слушай больше всяких идиотов.

Не знаю что на меня тут нашло, сентиментальность дурацкая, а может просто давно детишек нормальных не видел. Жалко пацаненка стало аж на сердце щемит... Погладил его по нестриженным его космам. Он словно только этого и ждал, глаза слезами наполнились. Короче, сцена из дешевой мелодрамы. Рыдания маленького принца на груди у матерого зека.:.

Спать он не хотел ни в какую. Спрашивает меня:

- А за что ты сидишь?

- 105-я, - говорю,- вторая

Он, дурачок, статей еще не знает.

- За убийство, - говорю, - сижу.

Смотрю, глаза у него не то, чтобы испуганные, но такие настороженные стали.

- Да ты не бойся, - говорю, - я тебя не трону

- Я и не боюсь, - говорит, - только вот непонятно - ты добрый, я чувствую.

- А ты думал, здесь злые зеки сидят?

Смеется.

- Ты, - говорю, - слово держать умеешь?

- Умею, - серьезно так сказал.

- Хорошо, - говорю, - обещай мне одну вещь...

- Какую?

- Что больше вешаться не будешь. Обещаешь?

- Чтобы дядя Миша тебе голову не оторвал? - смеется.

- И поэтому тоже.

- Не, - говорит, - не по этому...

И смотрит хитро так.

- Обещаещь?

- Ладно, - говорит, - обещаю. Расскажи, как ты убил...

Убийц он не видел, дурачок. А здесь каждый второй убийца. И по мне лучше с убийцей сидеть, чем с телефонщиком или наркотом. В тюрьме в людях порядочность ценишь. А какая у телефонщика или наркота порядочность. В общем, болтали мы с ним всю ночь...

Ярка

Ярка был в семье средним. Старшей была Алена, потом Ярка, младшим был Вовка. Кода Ярка пошел в первый класс, Вовка только родился. Ярка чувствовал дома себя немного лишним. Вся мамина любовь доставалась Вовке, а папина - Алене. Папа Яркин был преподом - учил в институте студентов математике. Маленького Ярку воспитывала старая бабушка. На самом деле она была никакая не бабушка, а двоюродная Яркина прабабушка. Прабабушка была очень добрая и очень любила маленького Ярку. Она читала ему книжки, рассказывала про старые времена, гуляла с ним маленьким в парке. Она умерла, когда Ярке было шесть лет. Ярка запомнил мельтешение белых халатов, потом странный праздник в день похорон. Ярка еще не знал, что такое поминки, и ему казалось неправильным сидеть за столом, есть и пить, когда человек умер. Ярке подумал, что гостям хочется веселиться, но они сдерживаются из чувства приличия. На сами похороны Ярку не взяли. Ярка ни разу раньше не сталкивался со смертью. Мертвой Ярка бабушку не видел - ее увезли в больницу, умерла она уже там. Но Ярка ощущал, что в доме стало не так - пыльно и пусто. Эта пыльная пустота Ярке очень не нравилась. Впрочем, сильного горя Ярка тогда не ощущал. Он просто не мог понять, как это - был человек и вдруг его не стало. Ярка попробовал представить себе, что его тоже когда-нибудь не станет, и на секунду пыльая пустота заполнила его. Ему стало страшно. Но это был лишь секундный страх. Он быстро прошел, ведь жизнь впереди огромная, почти бесконечна. А через неделю Ярка пошел в школу.

Школьная новая жизнь отодвинула все горести куда-то далеко. А через полгода папа решил забрать Ярку и Алену из школы. Папа считал, что дома Ярка научится лучше. Папа занимался с ним математикой, мама русским, а другие предметы Ярка по учебникам учил. Ярке не нравилось, что он не ходит в школу. В соседнем доме жил Вовка Срокин, он тоже в школу не ходил. Это называли домашним обучением. Вовка был дурачок, его даже один раз в больничку клали. И потом из школы поперли, чтобы нормальным детям не мешал. А Ярка дурачком не был. И в школу ходить ему нравилось. Нравились шумные перемены, когда можно было носиться по длинным коридорам, нравилось ходить как солидный человек с рюкзачком, забитым тяжелыми книгами, нравились уроки. Правда ничего нового на уроках Ярка не узнавал - читать, писать и многому другому он научился еще задолго до школы. Ярка очень не хотел уходить из школы. Но с папой не поспоришь. Дома все было, как папа скажет.

У папы были идеи. Как правильно учить. Как зарабатывать деньги. Деньги у папы зарабатывать не получалось. И папа поэтому отрывался на учении. Папа говорил, что оттачивает на них свое педагогическое мастерство. Ярке математика нравилась. И папа был им доволен. А Алена училась плохо. Но папа ее не наказывал.А Ярку наказывал часто. Ярка считал это несправедливым. Пока была бабушка, папа особо Яркой не занимался. Но теперь папа активно занялся Яркиным воспитанием. Ярке это совсем не нравилось. Папа ставил его в угол или не пускал гулять. И всякий раз Ярке казалось, что папа это делает с удовольствием. Когда Ярка делал что-нибудь не так, казалось, папа даже радуется. Ярка быстро понял, что просить у папы прощения не имеет смысла. Потому как папа все равно своих наказаний не отменял. Ярка чувствовал, что Алену папа любит, а его, Ярку не очень. Что о нем заботятся из чувства долга. Папа так и говорил - мой родительский долг воспитать тебя человеком.Ярка себя и так считал человеком. Иногда Ярка тайком рассматривал себя в зеркало. Ему казалось, что он достаточно симпатичный. Скажем честно, Ярке его внешность нравилась. Еще он думал, что если бы родился девочкой, папа его бы больше любил. Ярка пытался хорошо знать математику, думал - может папа тогда полюбит его. Но папа им только гордился. Точнее папа гордился не столько им, сколько своими учительскими способностями.

Мама вся была в Вовке. Она пробовала на нем всякие методики с очень красивыми названиями. Мама была специалист по воспитыванию младенцев. Она даже работала в центре, где учила других мам воспитывать малышей. Ярка думал, что младенцев особо воспитывать не надо. Потому как они маленькие и еще ничего не соображают.

Когда Ярке исполнилось десять лет, он написал свой первый сайт. Это был яркий, новогдний сайт, весь в пестрых снежинках и шариках. И его сайт занял третье место на конкурсе. Ярка был очень доволен, а папа им очень гордился. Но Ярка думал, что папа гордится не им, а собой. Ведь делать сайты его тоже учил папа.

Потом Ярка научился знакомиться через интернет. Он сделал себе электронную почту и стал переписываться с разными ребятами. Но оказалось, что переписываться не очень-то интересно. Потому что ребята писали, привет, как дела, а дальше непонятно, о чем с ними говорить. А девченки хотели говорить о любви, но о любви Ярке было не интересно. Потом Ярке написал Сергей. Сергей как и Ярка, был из Петербурга. Точнее из Волхова. Он был старше Ярки и общаться с ним было очень интересно. Он рассказывал про походы, горы, песни у костра. Про туристический лагерь "Дорога", где он был летом. Ярка ни разу не бывал в походах, не пел песни под гитару у костра, и в горах тоже не бывал. Ярке очень нравилось, что он на равных переписывается с пацаном, который на целых пять лет старше. Пацан совсем не выпендривался, не строил из себя крутого и это очень льстило Яркиному самолюбию. А потом Сергей предложил Ярке поехать на лето в горы. Ярке жутко захотелось посидеть у костра, поспать в палатке и попеть песни. И Ярка стал уговаривать родителей. Он уговаривал по всякому - сказал, что его возьмут бесплатно, как ребенка из многодетной семьи, намекнул, что ему очень полезно закаляться в настоящих походах, подсчитал, сколько денег съэкономят родители на его кормежке. Папа был большой сторонник походов, он часто вспоминал, как в студенческие времена сам пел под гитару у костра. А мама была фанатом закаливания в холодной воде. Поэтому в конце концов родители благосклонно разрешили Ярке пригласить Сергея в гости. Сергей очень понравился Яркиным родителям. Он умел хорошо слушать и легко поддерживал с папой разговор о воспитании, а с мамой - о народных способах лечения болезней. А потом Сергей рассказал о лагере "Дорога". Оказалось, что лагерь этот известен, можно сказать, даже знаменит. Что туда приезжают дети даже из-за границы. Что совсем недавно о "Дороге" показали фильм по телевидению. Короче, Сергею легко удалось убедить Яркиных родителей.

Лето в горах для Ярки прошло как огромный праздник. Он был счастлив.Он был переполнен этим счастьем, оно переливалось в нем и выплескивалось через край. Были горы, были палатки, были песни у костра, а главное - рядом были друзья, первые настоящие друзья в его жизни. Начальником лагеря был Слава. На самом деле Слава был вполне взрослый, даже пожилой мужик. Но все его называли как мальчишку просто по имени. Это был первый взрослый, который отнесся к Ярке как к равному. Казалось, Славе можно рассказать все. И Ярка влюбился в Славу пылкой мальчишеской любовью. .

ЗК

Ярик заснул под утро, безмятежным детским сном. А в два часа его назвали с вещами. Была суббота, а переводки просто так по субботам не пишут. Я набрал дяди Мишин мобильный, но, как это всегда бывает, он был недоступен. Ярик явно психовал. Сидел, скорчившись и вцепивишись в уголок от шконки. Корпусной пришел за ним в начале третьего.

- Куда его?

- В два один.

Два-один хата беспредельная. И просто так туда не переводили, особенно в субботу, через дежурного опера. Шансов у Ярика не было никаких - после два-один ему светил только петушатник. Но отдать мальчишку на круг уродам я уже не мог. Хрен его знает, что со мной происходит. Основной зековский принцип - отвечай только за себя, не вписывайся за других. Но я вписался с полоборота, сказав, что мальчишку никуда не отпущу.

- Маски-шоу хочешь? Получишь. - дверь закрылась.

Я набрал Жорика, понимая что это бесполезняк. В субботу фиг кто поможет. Поэтому такую ерунду всегда в субботу и делают. Жорик сказал, что раньше понедельника ничего не выйдет, начальства нет, даже если Вору позвонить. Заклацала дверь. Маски были черные, у меня с ними нормально было. Они мне и Жорику спирт носили. Черные, они ничего. У Ярика, конечно, глаза наполнились ужасом и слезами. Ну еще бы, заходят два таких ниндзя с дубинами, вместо лиц чернота, одни глаза в прорезях. Попробовал я с ними договориться. На деньги не ведутся, договаривайся, говорят, с пацаном. Силком, конечно, тащить его неохота, но если депон скажет, потащим. А депон скажет, сегодня Трофимыч дежурит, а ты его знаешь. И вообще переводки просто так по субботам не пишут. Мы люди подневольные и с работы вылетать неохота. Так что договаривайся.

Попросил я у них пару часов, чтобы с Яриком пообщаться. Посадил как маленького, на руки. Слезы, сопли, кошмар...

- Ярик, - говорю, - тебя там никто не тронет, обещаю. А в понедельник я тебя заберу. Ну, потерпи, две ночи только...

Сам думаю, спущусь и предупрежу - кто пацана тронет, лично, своей рукой жизни лишу.

- Зачем ты меня снял, - сквозь слезы и всхлипы, - не могу больше жить, не хочу...

Наревелся за.два часа пацан, устал, смотрю аж глаза эакрываются.

- Меня один раз обещали... забрать, - тихо так, серьезно, - а не забрали... И ты не заберешь.

И ведь прав мальчишка, отдать-то легко, а вот забрать ох как трудно. Прижал я его к себе, птенчик птенчиком, сердечко под маечкой стучится, рубшка у меня уже вся мокрая и сопливая... Сам от беспощности чуть не реву.

- Умоемся давай, - говорю, - нельзя зареванным на хату идти, слабость показывать.

Умыл его водой холодной, чувствую - пацан трясется, как в лихорадке. Ага, думаю, температура, похоже. Голову потрогал - горячая, как утюг. В общем, корпусного подозвал, говорю, врача надо срочно.

- Где я тебе врача, - говорит, - возьму в субботу, фельдшерица одна и та пьяная

- Депона зови, - говорю, - скорую пусть вольную вызывает...

- Охренел, - говорит, - нам только этого гемора не хватает.

- А за жмура, - говорю, - ты отвечать хочешь? Я тебя покрывать не буду.

- Что, - говорит, - с ним?

- Температура под сорок.

- Ладно, - говорит, - пусть у тебя остается, фельдшерице скажу, она справкой переводку закроет. Потом отблагодаришь только ее...

Ярка уже спал почти. Дал ему анальгину, укрыл вторым одеялом.

Ночью вдруг чувствую - встает Ярик, пошлепал в туалет. В тюрьме всегда вполглаза спишь, иначе нельзя.

- Воду, - говорю, - включи, здесь тебе не вольная квартира...

Пожурчал и пошлепал назад. И ко мне на шконарь.

- Можно, - говорит, - к тебе полежать...

- Нельзя, - говорю, - с ума сошел, это же тюрьма... Что о нас подумают.

- А я потом уйду, никто и не узнает. Я боюсь ночью...

Короче, забрался ко мне пол одеяло, прижался, пятки холодные, он давай свои пятки об мои ноги отогревать. Я лежу, не дышу. А он посопел, посопел и уснул. Так я и пролежал всю ночь, боясь шевельнуться. Шконарь-то узкий, особо и так не поворочаешься, а с мальчишкой под боком...

Утром идем на прогулку, смотрю - волчонка привезли. Пятый за месяц. Из под темных нечесаных прядок глазами высверкивает. Откуда их только к нам везут? И, главное, зачем они тут? Все равно, толку от них - никакого и никому. Потому как все равно с ним не поговоришь. Не разговаривают они, хоть убей. Ни с мусорами, ни с нами, зеками. Ни в какую. Даже Мутант, на что с маленькими пацанами побаловаться любит, а волчат боится. Они за себя и руками, и ногами, и зубами.А если снасильничает кто над ними, потом убьют. Ночью, когда все спать будут. И не живут в тюрьме волчата. В том месяце два трупика выносили. На мертвого посмотришь - пацан как пацан. Но теперь их у нас надолго не задерживают, увозят. Куда, фиг его знает. Сегодня привезут, а назавтра уже увозят, спецконвоем. Может, в институт какой на изучение. Хрен знает.

Тут Ярка мой говорит:

- Можно, я с ним поговорю?

А чего с ним говорить, если он все равно молчит? Короче, нырнул Ярка к нему в стакан. Сидит, что-то ему втирает. Смотрю, волчонок послушал-послушал, и вдруг кивнул. И улыбнулся. Мимолетно так, но улыбнулся. Не оскалом каким - нормальной улыбкой, человеческой. Не фига себе, думаю. Сроду никому волчата не улыбались. А этому - нате, пожалуйста. А Ярка пощебетал еще с минуту, а потом ко мне и говорит:

- Давай его заберем, он согласен.

Согласен он. А опер согласен? А я? Как с ним на хате жить? Он, верно, сроду не мылся. Вшей, правда, у волчат не бывает. Грязные вроде, аж черные. А вшей нет - ни в голове, ни в одежде... А Ярка смотрит так умоляюще.

- Не я это решаю, - говорю, думаешь, все просто...

- А кто решает?

Я ему на корпусую киваю. А он шасть в корпусню, к Бульдозеру, улыбнулся ему, втирает... Батюшки, смотрю, Бульдозер ему в ответ тоже скалится! Сроду я не видал, чтобы Бульдозер улыбнулся кому. Выходит мой Ярка из корпусной, забирает волчонка из стакана и ведет в мою хату. Во, думаю, дожили, власть переменилась. Теперь пацан у меня командует... Волчонок так ничего, вроде, и не дичится сильно. Ярик мой воды согрел, из одежды его вытряхнул, смотрю, уже грамотно так мытье ему организовывает. Отмыл, бутерброд дал, в пенал спать положил, а сам в раковине стирку развел - волчачьи вещи отстирывать. Ладно, думаю, посмотрим, что будет...

К вечеру проснулся волчонк, а вылезти из пенала боится. Точнее, стесняется - голый же, так эти волчата ничего не боятся. Дал я ему полотенце, обернулся он им и к дольняку шасть.

- Занавеску закрой и воду включи, - говорю.

Молчит. Но воду включил.

- Руки помой, - говорю. Смотрю - руки вымыл, да так тщательно, с мылом. Во, думаю, дела. А волчонок смотрит на меня так выпросительно. Ага, полотенце хочет. А попросить не может - они же не разговаривают. Дал я ему полотенце, он давй руки вытирать, а я на плечо ему смотрю, где след волчей лапы. Татуха такая черная вроде как. Только не татуха это, не бывает таких татух.

Ярка что-то там на кухне варганит - вроде мелкий, а готовить-то умеет. Волчонок, видно, не ел уже дня три-четыре. За ушами трещит - это слабо сказано. Минута - и миска пустая. Вылизал миску чисто звереыш.

Наутро дядя Миша меня вызвал, говорит - что с пацаном, с Ярославом этим, делать-то? Его прокатить велено по полной.

- Зачем? - говорю.

- А затем, что мужика одного посадить требуется. Надо. И шьют ему изнасилование. А Ярка брыкается, показания не хочет давать. Надо, чтобы здесь дал. Плюс экспертизы. Надо, чтобы все в ажуре было. Если его опустят здесь, с экспертизами все будет нормально. Вот и велено катануть.

Я говорю - дядя Мишь, ты в уме, свои-то дети же есть у тебя. А ты пацана на такое подписать хочешь. Он говорит - в этом-то дело. Не хочу, но должен. Я говорю - ты карточку катани, как обычно, а пацан пусть нормально сидит. Если денег надо, я найду.

- Не, - говорит, - денег не надо. Карточку покатать не проблема, но что с экспертизами делать? Карточку туда не отправишь... Вот ты и обеспечь, чтобы и показания, и экспертиза... Я говорю - офигел, что ли? Чтобы я такими делами занимался! А он говорит - решай, иначе пацан поедет. Поговорили, в общем... Прихожу на хату, смотрю - Ярка счастливый такой, с волчонком в шашки играет. Не знает еще, что готовят ему здесь.

После обеда вдруг меня в следственный называют. Интересно, кто пришел? Некого, вроде, ждать-то мне... Спускаюсь, а меня в подвал ведут. Ну, думаю, фигня пошла. В повал просто так не водят. Там прослушки нет. Сидит хлыщ, в шикарном костюмчике, в очочках, явно не прокурорский.

- Я, - говорит, - из ОРБ, следователь.

- Я что, ОРБэшника от ФСБэшника не отличу? - говорю, - Зачем пургу гнать-то...

- Ну и ладненько, - говорит, - короче, дело у нас к тебе... Курить будешь?

А сам пачку парламента мне подсовывает. Ага, думаю, что-то серьезное. Раз парламентом в подвале угощать начали. Только стучать я не буду, пусть не надеятся... Оказывается, волчатами он интересуется. Я его сразу на три буквы посылаю, тоже мне козла нашли. А он спокойно так и говорит:

- Ты не гони, послушай сначала.

Тут-то у меня план и созрел.

- Что от меня надо-то, - спрашиваю.

- А ничего особенного, - говорит, - понимаешь, не можем мы с этими волчатами разобраться.

- А что с ними разбираться, - говорю, - бомжи как бомжи. Немые только...

- Нет, - говорит, - не все так просто...

И давай мне втирать. Получилось у него - что волчата эти то ли пришельцы, то ли мутанты, в общем полный бред. И похоже в бред этот они крепко верят. И комитет ими всерьез занимается. Не первый год. Только ничего выяснить не может. Ни спецуколы не помогают, ни другие их методы... Потому как от методов этих волчата дохнут. Почти сразу дохнут, а почему - понять они тоже не могут. Так-то вот...

- Предложение, - говорит, - от нашего ведомства. Попробуй с волчонком законтачить, понаблюдай за ним, он же у тебя в хате сейчас - говорит, - а потом мы тебе УДО организуем и по тюрьме режим благоприятсвования...

- Мне же, - говррю, - УДО только через пять лет светит...

- Мы организуем, - говорит, - а не хочешь - увезем волчонка от тебя, только же подохнет он... Не жалко?

Ладно, думаю, ща я тебе счет выкачу.

- Условие, - говорю, - у меня есть только одно...

Он аж расцвел - не ждал видно, что легко меня уломать сможет. Если вообще сможет.

- Давай, - говорит, - твое условие.

Рассказал я ему про Ярку.

- Пусть, - говорю, - пацана в покое оставят, тогда согласен...

Он кивнул.

- Выясню, - говорит - все нормально будет. На вот, если что звони...

Решил меня на дешевый развод купить.

- С чего, - говорю, - я Вам гражданини следователь, звонить буду? В тюрьме телефонов нет...

- Да ладно, - говорит, - нечего нам делать - телефоны у зеков отжимать... Бери визитку, в каждой камере у вас труба есть.

Взял я у него визитку, может и вправду пригодится.

Ярка

Ярка уже раньше общался с волчатами. Было это на Дороге, когда Ярка был командиром отряда.В лагерь приехали 8 волчат. Как и где Слава договаривался об их приезде - неизвестно. Но волчат ждали. Появились они неожиданно, вынурнули из ночного леса. С ними был взрослый волк. Волк о чем-то совсем недолго поговорил со Славой и исчез в темноте. А волчата остались. У волчат с собой не было ничего. Пришлось им срочно собирать шмотки по всем Дорожным лагерям, чтобы переодеть, отмыть и отстирать. Надо сказать, что мыться и стираться волчата не стремились. И общаться с ними было затруднительно, они молчали. Ни между собой, ни с кем-либо еще не разговаривали. Любимым занятием у них было сидеть и смотреть на костер. И еще волчата любили поесть. Хотя любили поесть - это слабо сказано. Они готовы были есть с утра до вечера. С трудом удалось их научить есть ложками. А от манеры вылизывать миски отучить их так и не удалось. Еще они хотели спать днем, а ночью гулять. Ночью иногда они играли в свои странные волчьи игры. Для лагеря волчата оказались большой проблемой. Ни уговорить, ни заставить их что-либо сделать было нельзя. Тем более на Дороге не принято было заставлять.

Все изменилось в одну ночь. Одна из групп не вернулась с гор к темноте. Весь день слегка накрапывало, а к вечеру пошел ливень. С неба рушились водопады воды. Склоны от мокрой глины стали неприступны - малейшее движение, и человек летел неудержимо вниз - в потоке жидкой грязи, скользкой и вязкой. Очень реально запахло настоящей опасностью. Ребята могли погибуть сорвавшись или просто от холода - у них с собой не было даже палатки. О костре при таком ливне даже и думать не приходилось. И тогда один из волчат - медноголовый, с зелеными глазами и смешными веснушками - подошел к Ярке. Он ничего не сказал, но Ярка вдруг понял, что волчата хотят идти сейчас на поиски. Точнее, что они сейчас пойдут на поиски. И хотят, чтобы Ярка шел с ними. В темноте идти на поиски было безумием. Взрослые, хотя на них от тревоги лица не было, собирались выходить с первым утренним светом. Но Ярка вдруг понял, что волчатам свет не нужен. Что они в темноте видят даже лучше, чем днем. Как Ярка это понял, он и сам объяснить не мог. Волчонок не сказал ни слова, просто вдруг Ярка все это осознал. Ярка сначала хотел сказать об этом походе Славе, а потом сообразил - его никуда не отпустят. И пошел с волчатами без спросу. Волчата двигались в линию, Ярка знал, что идти ему надо в середине стаи. Он вдруг понял, что волчата себя осознают как стаю. Быть в стае было хорошо - стая ощущала каждого своего волчонка и действовала как единый организм. Ярка не видел ничего, но чувствовал переднего и заднего волчонка. И они чувствовали его. Стоило Яркиной ноге сорваться и начать движение вниз по склону, как кто-нибудь из волчат поддерживал его или подставлял свою ногу, чтобы Ярка не скатился вниз. Сами волчата практически не оскальзывались, что тоже было удивительно. Ощущение небыкновенного братства и взаимопомощи стаи согревало Ярку. Через сорок минут они вышли к пропавшей группе. Как волчата узнали, куда идти - загадка.

Вышли вовремя - состояние у ребят было подавленное, они жутко замерзли, сидели на склоне, никак не защищенные от потоков воды. Ярка вдруг понял, что ребят надо поставить через одного с волчатами. И до него дошло, зачем волчата взяли его с собой. Он был нужен в качестве переводчика. Найти пропавшую группу волчата могли и без него, а вот объяниться с ними не могли. Назад шли два часа. Было очень тяжело, ребята часто оскальзовались, они страшно устали, передвигались с трудом. Но наконец вот и лагерь, печка в штабной палатке.

Ярка думал, оставят ли его в стае после возвращения. Оставили. Не то, чтобы он стал полноценным волчонком - но понимал волчат и они понимали его. Не так как ночью - когда он ощущал их всех и себя как одно целое. Но понимание было, и волчата незаметно влились в жизнь Дороги. Естественно, они были в отряде у Ярки - больше их никто не понимал, или они не хотели, чтобы их кто-то еще понимал - черт знает... Да и разбить стаю было невозможно, это Ярка тоже осознал и сумел объяснить другим.

Увидев пацана в стакане, Ярка сразу понял, что это волченок. Что-то такое в волчатах было, что отличало их от обычных бездомных пацанов. Может взгляд. А может еще что. А потом Ярка услышал его. Услышал вой души, оторванный от стаи, ощутил ужас одинокого маленького существа в чужом мире. И понял, что смерть вплотную подкралась к волчонку - один в неволе, без стаи он не проживет и нескольких дней. И почуствовал страх его перед этой одинокой смертью. Этот страх толкнул Ярку в стакан к волчонку, и сразу же волчья душа метнулась ему навстречу. Они стали стаей, маленькой, беспомощной стаей. Но смерть отодвинулась, стих вой и волчонок стал отчаянно цеплятся за Ярку. Осталось уговорить забрать волчонка к себе. Тут Ярка не сомневался - он знал себе цену. Он четко понял, что старый зек ему не в чем не откажет. Ярка умел чувствовать людей. Потом пришлось использовать свое обаяние, чтобы уломать толстого усатого корпусного. Впрочем, пользоваться обаянием Ярка давно умел. Единственный человек, на которого его обаяние не действовало, был отец. Ярка чувствовал, что отцу почему-то приятно, когда Ярка плачет. Точнее, не то, чтобы приятно, но от Яркиных слез отец становился будто сытый удав - ленивый и довольный. Ярка пытался подстроиться под папу - к тринадцати годам он уже неплохо разбирался в психологии и даже владел некоторыми методиками общения. Вместе со Славой они пытались придумать, что делать Ярке, чтобы отец перестал его мучить во время коротких визитов домой. Но с отцом не получалось ничего. Только доведя Ярку до слез, папа наконец успокаивался на некоторое время. Ярка стыдился этой своей манеры - чуть что плакать - но ничего не мог с собой поделать. Хорошо на Дороге обиды случалиь редко. Отец же за слезы еще больше презирал Ярку, называл истеричкой и девчонкой. Ярка носил длинные волосы, не такие, конечно, как у девочек, но дстаточные, чтобы отец мог всякий раз презрительно хмыкать - типа прическа как у девки, не поймешь, мальчик или кто:.. Еще и рыдает чуть чего. Мужчина должен быть сильный, коротко стриженный, жесткий и жестокий. Так считал отец. Ярка был полной противоположностью - хрупкий, добрый с печальными большими глазами в тени длинных ресниц. Один раз Ярка хотел побриться наголо, но не сделал этого. Это было все равно, что сдаться. Хотя где-то в глубине души Ярке хотелось быть крепким, бритоголовым спортивным пацаном. Но что делать, если родился другим. Еще в свои тринадцать Ярка отставал в росте. Многие бывшие одноклассники сильно вытянулись, у них огрубели голоса, они курили, лихо сплевывали и хрипло матерились. Ярке тоже хотелось быть таким суровым парнем - но на Дороге курить и материться было не принято.

Убийственную силу своей улыбки Ярка хорошо знал. Ярка увидел, как потеплели глаза усатого, и через пару минут нужное согласие было получено. Волчонок был послушен, как дрессированная собачка. Ярка чувствовал себя вожаком в их маленькой стае и волчнок ему доверчиво подчинялся. И Ярка впервые за последние дни ощутил спокойную теплоту друга.

ЗК

Утром Ярку назвали в следственный. С утра прямо, после проверки. Следаки - они всегда норовят в рань несусветную припереться. Адвокаты, как люди солидные, к обеду подтягиваются. Занервнечал пацан, подскочил, на меня смотрит так вопросительно и с надеждой.

- Не боись, - говорю, - в следственном не прессуют. Посылай на ..., без адвоката не разговаривай.

И понимаю, что ерунду сморозил, потому как адвоката они ему своего притаранят. И разведет его этот адвокат почище следака. В общем, разъяснил я ему всю эту кухню. Волчонок тоже забеспокоился, но Ярка обнял его за плечи, что-то пошептал на ухо, и тот сел на уголок шконки, лишь посверкивал глазами.

Открыли нас.

- Не бойся, - говорю, - никого, никто тебя не тронет.

- Я и не боюсь, - говорит.А у самого, вижу, коленки ходуном ходят. Мне тоже стало неспокойно. Тюрьма - не ментовка, тут особо беспределом на доросе не познимаешься. Поэтому если надо отбить арестанту внутренности, его в ИВС везут. Но все-таки, морально могут здорово надавить.

Ярки не было полдня, привели лишь после обеда. Все это время волчонок просидел, забившись в угол. Хотел я покормить его, но он не стал есть. Шлемка с остывшей картошкой так и осталась осталась стоять. Так-то волчата пожрать не дураки. Что-что, а от жрачки не отказываются. Но наш волчонок сидел, и кажись, ни я, ни камера, ни мир весь для него не существовали. Вроде как прислушивается, но к чему-то внутри себя. В тюрьме постоянно слушаешь галеру, это нормально. То кормушка клацнет, то дверь заскрипит, то баланда поедет. Вроде и не замечаешь, а всю жизнь на галере через слух видишь. Иначе нельзя. Иначе легко прозевать шмон или еще что похуже, и в такие неприятности влетишь, что мало не покажется. Но волчонок явно слушал что-то другое. Вдруг подскочил к двери и ждет. Точно - минут через пять ключ заклацал и заводят Ярку. Смотрю - словно жизнь из моего Ярки выпили - бледный, еле на ногах стоит.

- Кто, - говорю, - был?

- Следователи.

- Что хотели?

- Чтобы показания подписал.

- А ты?

- А я не подписал... Сначала уговаривали...

- А потом?

- Говорили всякое. Что со мной тут делать будут... если узнают.

- Узнают про что?

- Что у меня со Славой было.

- А что у тебя было?

- А тебе не все равно? - резко так сказал, и глаза стали твердые как камушки. Ого, думаю, пацан-то оправился. А он посмотрел на меня и сник.

Достал я балалайку.

- Дашь ему потом телефон, - просит и на волчонка глазами показывает. И улыбается, стервец. Я уже просек, что своей улыбочкой он как оружием пользуется.

- Ему? Да он же говорить не умеет!

- Ему очень надо...

- А тебе не надо?

- Некому звонить, - отвечает.

- Ладно, - говорю, - держите балалайку.

Волчонок ухватил трубу, по кнопочкам зацокал бодренько. Но не звонит. СМС что ли послать пытается или играет? Посмотрел я на дисплей - батюшки мои, да он в интернете лазает! Вот тебе и волчонок! Оказывается, он читать-писать умеет! Поцокал-поцокал, минут пятнадцать так, потом Ярке трубу отдает.

- Все, - говорит Ярка, - спасибо...

- Что он в инете делал?, - спрашиваю.

- Он узнавал, где его... стая. И сказал, чтобы свечку не зажигали пока.

- Где свечку не зажигали?

- В долине смерти..., - Ярка тоже будто прислушивался к чему-то внутри себя.

- А где это?, - спрашиваю.

- Не знаю...

Оставил я их в хате, а сам пошел к Жорику в гости. У Жорика на хате блатная постанова. Все перед ним стелятся. Еще бы, шаг влево - шаг вправо - расстрел. За любой косяк в рыло. Не уважаю я блатных постанов. Если человеку в рыло заехал, как с ним потом на хате жить? И как доверять? Нельзя доверие на страхе построить. А у Жорика манера была - рожу сначала начистить, а потом извиняться. Противно. Но надо было снять напряжение последних дней. Больших нервов мне все это педприятие с Яркой стоило.

Взяли с Жориком спирта. Раньше коньячную эссенцию носили, Серега-деснтник носил, его тема. Но Десантника перебросили на другой корпус. Теперь вот в спирте приходится свое горе горькое топить. Пью, а не в радость идет. Что со мной происходит - сам не пойму. От спиртного только хуже на душе становится. Жорик еще напился и давай малого палкой бить. Противно стало. Когда долго сидишь, о воле как-то забываешь... А тут тоска черная подступила. Беспросветная. Короче, вернулся на хату под утро, убитый в ноль. Смотрю, мои пацаны не спят. Но не куролесят, музон включили, слушают. Я до шконки дополз с трудом, упал, все кругом идет. Может, спирт дрянной был. Вывернуло меня на пол прямо. А встать не могу, руки-ноги не слушаются. Ярка, смотрю, растерялся, похоже сроду пьяных не видел. А волчонок шасть к дольняку, ведерко с тряпочкой взял, пол замыл. Потом мне кружку воды приносит. А пить и правда, хочется страшно. Осушил я кружку и вырубился.

Волчонок

Хорошо, что стая все-таки ушла. На Скале знали - все дошли до зимовья. Не зря он тогда брюхо рвал, уводя ловцов... Нору накрыли утром, ловцы подкрались тихо, никто и не учуял. Если бы вожак был жив, так не случилось бы. Но вожак замерз два дня назад, и в долине смерти зажгли огонек. Вожак долго болел, зима холодная была. Последнии дни все кровью харкал... Вожака они сбросили вниз, закопать на морозе не могли. В стае остались одни кутята. Совет отправил нового вожака, но нору накрыли раньше. Новую нору с такими лысиками не сделать. Да и облава началась. Это была большая облава, самая большая за последний год. Загоняли их три дня, три дня он уводил стаю тайными путями. На Скале сказали идти на север. Он чуял, что на севере плохо, но вожакам виднее. И он повел стаю на север. Из трех зарубок нашли только одну, кое-как поели. Путник должен был ждать их за третьей зарубкой. Но они не дошли. И влетели в облавный мешок, так влетели, что не уйти. Ловцов было много, обложили со всех сторон. Совет сказал - всем не уйти. Один должен отвлечь ловцов, чтобы стая просочилась. Там, у третьей зарубки два дня ждал путник. Совсем не далеко. И зимовье нашел Совет. Ему сказали отвлечь. Он самый старший и нюх лучше. Он понимал, что погибнет. Может замерзнет или разобьется, а может ловцы поймают. Если ловцы, еще хуже. Про ловцов знали жуткое. Откуда знали - неизвестно. От ловцов еще никто не возвращался. Но кутят надо было спасать. Такой закон - на смерть всегда идет старший. И он пошел. Увел ловцов за собой. Сначала даже думал - оторвется. Стая уже скользила к третей зарубке, он чуял ее все слабее и все слабее становился сам. К утру ловцы настигли его, и жить ему оставалось недолго.

Клетка. Он свернулся в углу, ощущая враждебный дух чужого логова, чуствуя приближение смерти. Он не выдержал и завыл. Скоро загорится огонек в долине смерти. Огонек по нему. И будет гореть вечно. А пока ужас одинокой смерти вне стаи все сильнее рвал нутро. И вдруг он почувствовал Волка. Здесь не могло быть Волка. Но он был. Волк услышал тоскливый вой волченка, он шел на помощь, и волчонок ощущал благородую мощь Волка, его скрытую силу. Волк сразу взял его в стаю, это была маленькая стая, но смерть, поджав хвост по-шакальи, бросилась в кусты. Волчонок понял, что будет жить. У волчат не было имен, им они были не нужны. У Волков были. Этого Волка звали Ярка.

Потом он вышел на Костер и Скалу Советов. На Скале знали Ярку, вольного волка-одиночку. Потому он и здесь. Одиночка же, ни с кем совета не держит. И закон ему не закон. На Скале будут думать, что делать. Потому что из клетки еще никто не вернулся. Из загона возвращались, из клетки - никогда. И никогда не давали весточки. Клетка все равно что умер. Из клетки нет пути назад, так знали. Можно зажигать огонь в Долине смерти. Сегодня впервые в Долине смерти погасили огонек. Его огонек.

ЗК

В два часа Ярку назвали на этап. Понятно было, игры вокруг пацана добром не кончатся. Пробил - этап идет на дурку. Волчонок опять забился в угол, сидит, весь как пружинка. Ярка уже спокойно, без слез, стал собираться. Как волчонок появился, Ярка другой стал. Уже не беспомощный, перпуганый пацан. Глаза по-взрослому смотрят. Так всегда, когда за другого отвечаешь. Собрался быстро. Хотя что на дурку собираться - трусы да тапочки. Остальное не пропустят. Сел Ярка рядом с волчонком, обнял за плечи. Минут десять так посидел, молча. Потом подходит ко мне и говорит:

- Он без меня погибнет, он без стаи не может долго. Его на волю надо.

Всех нас на волю надо. Только на то она и тюрьма, чтобы волю лишь во сне видеть. Набрал я фсбэшного хлыща. Дозвонился.

- Что за дела,- говорю, - договаривались же...

- Сейчас узнаю, - говорит, - в чем дело. Перезвоню.

Перезванивает через полчаса, сам.


- Ничего сделать не могу, - говорит, - извини. Там родители бучу подняли - психически больного ребенка держат в тюрьме и все такое.

- А с волчонком что делать? - говорю, - он же подохнет...

- Почему, - говорит, - подохнет?

Объясняю я ему как могу про стаю, про Ярку. Сам толком не понимаю,что к чему. Чувствую, и он плохо фишку сечет.

- Ладно, - говорит, - в понедельник попобую что-нибудь сделать...

В понедельник! До понедельника еще дожить надо...

Ярку увели в пять. Надел я на него ватник, штаны кое-как подогнал свои, чтобы в собачнике не замерз. Посмотрел он на меня перед уходом и говорит:

- Ты не грусти, может встретимся еще...

Утешает, дурачок. Знаю, не увидимся больше. Со сколькими уж прощаться пришлось. Одно слово - тюрьма.

- За ним посмотри, - тихо так сказал и на волчонка глазами, - его Ромкой звали...

Почему звали? А сейчас? Непонятки с этими волчатами... Обнял я Ярку на прощанье, на душе холодно стало, тоскливо. Хочется сказать что-то ласковое, доброе, а выговорить не могу. Отвык мой рот от добрых, ласковых слов. Ушел Ярка, щелкнула за ним дверь, ключ в замке провернулся. Легонькие шаги прошелестели, удаляясь. Вот и все, Ярка - Ярослав. Прощай.

Волчонок не ел, не спал, сидел в углу, газами посверкивал. Даже жутковато от него было. Про волчат разное рассказывали. Один, давно еще, всю хату перегрыз. За дело, правда. Но все равно, маленький, а с четырьмя шестнадцатилетними пацанами управился. Ночью, когда спали, убил их по одному. Зубами глотки рвал. Тогда на централе у многих головы послетали. Хозяин чуть места не лишился. Теперь если в хате волчонок, кого-то дежурить оставляют. А мы с ним вдвоем. Впрочем, подумал я, что будет, то будет. Смешно в тюрьме за жизнь цеплятся...

Утром проснулся - ничего, живой. И я живой, и волчонок живой, спит, свернулся клубочком. Ладно, думаю, пусть поспит. Не буди лихо... Ушел из хаты на галеру, потом с ребятами погулять сходили, курнули гашик. Возвращаюсь после вечерней баланды - а волчонок на полу лежит, и видать корчит его. Раз в жизни такое видел, когда наркота на сухую ломало. Только у волченка хуже еще. Лоб и руки побиты, видно об шконку колотился.

Корпусной тоже смотрит, притих.

- Что с ним?, - говорит.

- Что, что... помирает. Волчонок же.

- Может, доктора?

На кой тут доктор нужен? Сроду доктора волчатам не помогали. Потому как болезней их волчачьих ни один доктор не знает. Вроде и тепло на хате, и жрачка есть, и не обижают его, а все равно кончается.

Тут волчонка опять колотить начало. Поднял я его на руки, не весит он ничего. Тощенький, маленький. Не обгадился бы, думаю. Нет, вроде сухой. Сижу, держу на руках, он не в сознании, но притих, только зубами скрипит и дрожит. Потом опять началось. И главное, молча все. Кошмар, короче. Просидел я с ним на руках полночи. У самого сердце рвется. По голове глажу, слова какие-то шепчу. Сам себе удивляюсь. Только чувствую, уходит он. Дыхание рвется всхлипами. Я руку на на грудь ему положил, где сердечко стучится. Ребрышки птичьи, кажется, сердце сейчас сквозь них так и выскочит. Мысли такие странные - свою бы жизнь отдал, только чтоб волченок этот живой остался. Сроду таких мыслей у меня не было. А потом все. Не дышит, сердце не тюкает... Обмяк он сразу. Мертвый вроде и не волчонок, а пацан как пацан. Тут так мне фигово стало, хоть в голос вой. Чувствую, слезы сами катятся. Чудно, тридцать лет не плакал, а тут... Сижу, реву, тельце прижал его к себе... Хорошо не видит никто. Смотрю - а глаза его открыты и на меня смотрят. И понимаю тогда, что крыша у меня съехала. Потому как не мертвые у него глаза. Живые. И не волчонка это глаза, а пацана обычного, как там его, Ромка кажется...

Волчонок

Волк ушел. Внутри сразу тревожно стало. Волк перед уходом знал - не выжить волчонку без стаи. Все равно ушел. Волчонок чуял его, еще не разорвалась их стая, не распалсь. Волк был где-то внизу, в чужой холодной норе, почти на пределе, чуть дальше и не учуешь уже. Так ловил волчонок его слабый запах пол ночи. Волк его тоже чувствовал, там, в чужой норе. Волку было плохо и он старался Волку помочь, было страшно, что-то плохое было в этой норе, и волчонок давал ему сколько мог своей маленькой силы. Много отдал, потом сам меньше мучится будет. Быстрее в долину смерти уйдет. О смерти волчонку как-то не думалось. Не хотелось. Но знал, скоро придет. А утром Волк ушел. И волчонок сразу ощутил холод. Холод сковывал нутро, сдавливал горло. Волчонок умирал, и одинокая смерть его была мучительна. Еще никогда не был он так близко к холодным полям, и долина смерти впереди была как счастливое избавление. Но до нее ползти и ползти через холодную равнину без снега, без травы, без земли. Только холод. Когда холод стал невыносим, он завыл, но вой не шел из замерзшего горла. Волчонку стало казаться, что никогда это не кончится, что он обречен вечно ползти по ледяной равнине. Казалось, большей муки не вынести, но холод проникал все глубже, сдавливая сердце, и каждая следующая секунда становилась страшнее предыдущей.

Тепло появилось тоненькой струйкой, по капельке оно сочилось в замерзшее сердце. Тепла было бесконечно мало. Это не было тепло стаи, привычное, надежное. Другое тепло. Но тепло согрело сердце, и оно, остановившись было, вновь стукнуло. А потом тепла стало больше, и волчонок подумал, что дополз до долины смерти. И нашел свой огненк. Знали, если не зажечь волчонку огонек, он вечно будет скитаться по холодным равнинам. Потом понял - не огонек, другое тепло. Это был Плач. Плач по волчонку. Такое знали редко. Волки не плачут. Волчата не плачут. Кто может плакать по волчонку. Но Плач был, и Плач разогнал холод, и одиночества не было. Первый раз одиночества не было вне стаи. Знали - стая защитит от одиночества. Без стаи только холодная равнина. И огонек в долине смерти. Не было стаи, не было одиночества и было тепло. Тепло и холод схлестнулись в последней схватке, но где было холоду проти Плача. Плач теплым дождем рушился в холодную равнину, и волчонок увидел траву и цветы. Цветы были всюду. Цветы росли сквозь него, и по долине плыл их запах, от которого кружилось в голове. Одомашка, подумал волчонок. Это одомашка. Одомашку знали, и каждый мечтал об одомашке. Где-то глубоко каждый жил надеждой на нее. Почти никто не доживал. Редчайший дар. Несбыточная мечта. Сейчас придет Имя, подумал волчонок. Знали, при одомашке приходит имя. И оно пришло. Ромка...

страница 1 2 3 4 5

© COPYRIGHT 2008 ALL RIGHT RESERVED BL-LIT

 
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   

 

гостевая
ссылки
обратная связь
блог