Единственное украшенье — Ветка цветов мукугэ в волосах. Голый крестьянский мальчик. Мацуо Басё. XVI век
Литература
Живопись Скульптура
Фотография
главная
Для чтения в полноэкранном режиме необходимо разрешить JavaScript
NOTRE AMOUR
НАША ЛЮБОВЬ
перевод bl-lit 2021

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

I

Войдя во двор колледжа, я сразу заметил взгляд, красоту этого мальчика. Он был с сыном моего друга, которого я сопровождал, и именно из-за него, казалось, директор сопровождал меня.

- Я рад показать наш дом автору Amitiés speculières [произведение Р. Пейрефитта «Особенная дружба» (1944)], - сказал мне этот добрый священник. - Но особенной дружбы у нас не бывает. Мы добились этого результата очень простым способом: доверием к ученикам, ослаблением дисциплины. Представьте, мы даже позволяем старшим мальчикам курить!

И он привел нас на спортивную площадку.

Пока мой друг обнимал своего сына, другой мальчик, стоявший в нескольких шагах от нас, не переставал смотреть на меня. Он хотел сказать мне, что узнал мое имя через своего друга, что он со всей страстью прочитал мою книгу, память о которой привлекла меня сюда, и что он снова возложил на меня последствия. Он уселся профилем ко мне, чтобы не привлекать внимания, но его зеленые глаза сверкали под защитой длинных каштановых волос. Цвет его лица был розово- тусклым, нос - красивым и прямым, четко очерченные губы добавляли мягкости его лицу. Красный кашемировый свитер туго обтягивал его грудь, а руки, засунутые в карманы, создавали арку черных брюк в нижней части спины. Незаметная улыбка, казалось, намекала на секреты, которыми мы уже делились.

- Вы это видели, видели своими глазами, - воскликнул директор, указывая на учеников. - Они курят! Ах, эти милые дети!

И он потащил нас в парк, меня и моего друга.

- Не считайте меня наивным, - продолжил он, - тайная привычка курить вдвоем была возможностью для других тайных привычек, которые тоже были тайными и намного более печальными. Если вы подавляете одну из них, вы подавляете и другие.

- Нам следовало подумать об этом, - сказал я.

- Герои вашей книги курили в оранжерее. Эта деталь меня тронула. Каких драм можно было бы избежать, имея немного здравого смысла!

Я одобрительно покачал головой. Однако любовь к курению не всегда является причиной особенной дружбы. По дороге я рассказал своему другу недавнюю трагедию, о которой мне сообщил молодой человек из Бретани, который, имея естественный колледж в качестве театра, священнослужителей в качестве ремесленников и ребенка в качестве жертвы, напомнил мне об истории, которую я романтизировал. Но, наверное, лучше учиться в колледже в Иль-де-Франс, где можно курить.

Первые листья распустились на ветвях, солнце превратило воду своими бликами во что-то вроде мохера, ветерок приносил нам ароматы молодости и надежды. Я направился на корт: мне нравилось подтверждать значение взгляда и показывать, что я понял. Разве звук колокола не собирается отменить мои расчеты? Там внизу выделялся силуэт в красном свитере. Я ускорил шаг, хотя разговор продолжался о Тейяре де Шардене. Сын моего друга вернулся к нам. Другой был замечен впереди, он прислонился к дереву, по-прежнему держа руки в карманах. Его зеленый взгляд охватывал меня с той же силой. От этого взгляда исходила скрытая радость: он получил мой ответ.

 

II

Во время возвращения мое волнение развеселило моего друга. Ему казалось оправданным это посещение, совершенное с риском для жизни. Несмотря на нашу близость, я не мог признаться ему, что остановил свой выбор на друге его сына. Сколько романов подобного жанра я проживал за несколько минут или за несколько часов! Но чаще всего этот взгляд, устанавливающий соучастие между мужчиной и мальчиком, мог служить комментарием к английскому сонету «Упущенные возможности»: «Моё имя Что могло бы быть. А ещё меня зовут Больше никогда, Слишком поздно, и Прощай». Если я и верил в реальность сегодняшнего романа, то только потому, что никогда ещё не видел такого взгляда: это был взгляд не случая, а судьбы.

Я не забыл о пропасти, что отделяла меня от неизвестного мальчика, заключенного в колледже. Однако шанс снова увидеться с ним оставался. Я был в долгу перед директором, потому что был обязан ему этой встречей: он предложил мне помочь на мессе в следующий вторник.

- Там мы также многое изменили, - сказал он мне. - Религиозные методы вашей юности - и моей - были жалки, и я не удивлен, что они зачастую производили обратный эффект от того, что искали люди. Теперь никаких обязательных месс в течение недели: кто хочет, тот ходит. По воскресеньям причастие желающим. Больше никаких цветов на алтаре: эти букеты, эти ароматы внушали чувственность. И - совершенно верно - немного ладана, но не те облака, в которых грезили наши юные души. Следовательно, большинство из тех томительных сцен, вдохновивших вас на такие прекрасные... исторические страницы.
Слово «исторические», произнесённое им с иронией, обозначало дистанцию ​​между темной эпохой, когда тайком курили в оранжерее, и просвещённой - когда разрешалось курить в дворе. Можно было сказать, что втягивание в игру меня никак не спасёт, и, собственно, в следующее воскресенье я сыграю двойную игру или уйду проигравшим.

- Сегодня Вербное воскресенье, - заключил он, - вы приехали очень кстати.

Я не стал спрашивать у него, живы ли еще пальмы.

Я был уверен в победе: любовь обреталась на нашей стороне. Этот мальчик был даже одного возраста с тем богом - возраста, который греки так хорошо прозвали «часом»: час распустившегося цветка и час созревшего плода. За счет внешности все создания, которых я любил или желал, были, как сказал бы Платон, «без внешности»; по сравнению с этим - они не бросали взглядов. Кстати, другие взгляды - это я их провоцировал. Этот же, изводя, покорил меня. По морали добрых отцов, по закону мира, виноватым был я, потому что я был - сколько великолепия! - лучшим, и это я был введен в искушение. Моя книга, конечно, сыграла изначальную роль искусителя, но о вкусах, пробуждаемых литературой или искусством,, можно сказать как о возвании: «Не стал бы искать, если бы не находил». После того, как я всю жизнь искал, я, в конце концов, заслужил то, что нашел. Подобное состязание обстоятельств не прошло даром. Вера, которой мне не хватало, чтобы пойти и открыть для себя маленького бельгийца из «Юных жертв» [произведение Р. Пейрефитта «Jeunes Proies» (1956)], будет у меня, чтобы завоевать этого мальчика. Переступив порог этого колледжа, мне часто казалось, что здесь меня ждет что-то экстраординарное: это был кто-то.

Однако если есть красноречивые взгляды, нет последующих встреч, есть пьянящие встречи без следующего дня. Это судьба любви, которую я определил невозможной. Это не так, если она находит тысячи способов практиковать себя, и так, если она не может ни воспевать, ни проживать себя. После светлой античности эта любовь ярко выразилась только у Микеланджело и Шекспира, в то время как наша эпоха имеет все эти кальвинистские признания вины Андре Жида, эргастулярный лиризм Жене [Жан Жене / Jean Genet; 1910—1986; французский писатель, поэт, драматург и общественный деятель, творчество которого вызывает споры. Главными героями его произведений были воры, убийцы, проститутки, сутенёры, контрабандисты и прочие] и тексты, которые не подлежат публикации, как Hombres (Люди) Верлена [Поль Мари Верлен / Paul Marie Verlaine, 1844— 1896; французский поэт-символист, один из основоположников литературного импрессионизма и символизма.] и Livre blanc (Белая книга) Кокто [Жан Морис Эжен Клеман Кокто / Jean Maurice Eugène Clément Cocteau; 1889—1963; французский писатель, поэт, драматург, художник, сценарист и кинорежиссёр]. Эти современные произведения неверно описывают поступки, а не чувства. Я не представлял себе, что буду воспевать приключение, которое надеюсь пережить, но с этого момента я помещаю его под защиту богов, которым поклоняюсь и в милости которых собираюсь умереть: Аполлона и Приапа.

Приап - бог мальчиков. Именно он, открывая им уединенные удовольствия, руководит их вторым рождением - их настоящим рождением в жизнь. Это он рукой брата, двоюродного брата, друга позволяет им узнать о взаимной любви, когда это не дядя, крестный отец, друг семьи, духовник, учитель, слуга или незнакомец в общественном месте. Вначале благотворительная забота о королевских детях была возложена на кардиналов премьер-министров (Мазарини с Людовиком XIV, Флери с Людовиком XV). Несколько мальчиков были инициированы девушкой или женщиной. Венера, сыном которой был Приап, как и Купидон, представляла себя, когда, согласно греческой пословице, «козленок превращался в козла». И это нормально, потому что Приап - бог мальчиков, секрет которых Тибулл [древнеримский поэт времён принципата Октавиана Августа] выспрашивал у него дабы соблазнять их, потому что «его способности соблазняют всех прекрасных».

Соблазнить их легче, чем любить их и быть любимым.

Les Amitiés speculières [Особенная дружба] купались в легкости Аполлона, но Приап обитал на её границе. Его статуя была скрыта занавесью из лилий. Подмигивание, адресованное мне мальчиком с зелеными глазами, было подмигиванием Les Amitiés specificulières, но исправленным Приапом.

Эти истины напомнили мне, по контрасту, слова Его Преподобного отца о благосклонности табака, выкуриваемого на людях. У меня были сомнения в его наивности по иным причинам, кроме него самого. После корта мы посетили общежитие, и я заметил странное расположение кроватей: они стояли не параллельно, по обе стороны от центрального прохода, а были обращены к стене. Это изобретение добрых отцов лучше всего блюло их одержимость нечестивостью. Из-за того, что они не могли предотвратить обращение соседа к соседу, они положили этому конец таким вот размещением. Наш гид заставил меня заметить, что в комнате воспитателя не было даже самого маленького окна, ведущего в общежитие, и он вывел заключение следующим выражением: «Все очищается доверием». Расположение кроватей доказывало, что его доверие весьма ограничено, но до определенного момента он следовал совету Дона Леона, героя педерастической поэмы, приписываемой Байрону: «Закройте, закройте глаза, о педагоги! не наблюдайте слишком пристально за сном ваших учеников». Я представил, как мальчик в красном свитере раздевается этой ночью в общежитии и думает обо мне у стены. Эту стену мы должны были разрушить.

Покачивание машины сопровождало мои размышления и мирные речи моего друга. Громким голосом я высказал кое-какие соображения по поводу общежития. И добавил еще одно о какофониях морали и образования:

- Все можно подытожить словами Вольтера: «В Буколиках молодежь учит педерастия». Его преподают, не обучая, потому что было бы стыдно подвергать Виргилия цензуре, но его подвергают, как будто ни один школьник не может оказаться Алексидом или Коридоном.

- Эти стихи Вергилия не повлияли на мои привычки, - сказал мой друг. - Пока им сопротивлялся и мой сын. Несомненно, это для того, чтобы отнять у учеников запретный плод, что они удерживаются его в своих программах. Вы смеетесь над добрыми отцами, но они на правильном пути. В тот день, когда они расскажут о ваших книгах, как это уже делается в лицеях, они отберут у вас часть вашего вредного воздействия.

- Может быть, ты прав. Настоящие педагоги идут впереди проблем и интересов молодежи, а не летят за ними. Недавно в одном из мирских заведений по соседству учитель философии предложил на выбор на уроке французского психологический курс либо Amitiés specificulières, либо Liaisons dangereuses [«Опасные связи» - эпистолярный роман французского генерала, изобретателя и писателя Пьера Шодерло де Лакло (1782)]. Из тридцати пяти студентов мою книгу выбрал тридцать один. И это был смешанный курс.

- Правда в действии. Ничто её не остановит, как сказал Золя.

В общежитии старших мальчиков директор с гордостью показывал нам фотографию отца Тейяра де Шардена [Pierre Teilhard de Chardin; 1881— 1955; французский католический философ и теолог, биолог, геолог, палеонтолог, археолог, антрополог, внёсший значительный вклад в палеонтологию, антропологию, философию и католическую теологию; создавший своего рода синтез католической христианской традиции и современной теории космической эволюции], приколотую к стене.

- Его произведения дурно пахнут Римом, - сказал он нам, - но мы позволяем нашим детям читать их и даже восхищаться ими. Это часть наших либеральных принципов.

Мы поддержали эту уловку церкви, которая служила тому иезуиту для флирта с молодежью или обсуждения с учеными, но которая не одобрялась, дабы не шокировать лицемеров.

- Я знаю кое-кого, - сказал я, - кого отец Тейяр де Шарден научил розе [молитве] «Роза» ... и научно определил идеал: «Остаток, который все еще существует в плавильном котле искренней души, когда она начинает осознавать саму себя».

- Замечательное определение веры!

- И педерастии.

- Вы всегда возвращаетесь к этому.

- Я все время возвращаюсь к любви, и для меня она греческая. Педерастия - самая неиссякаемая форма любви, потому что это любовь юности. Даже дон Хуан не мог бы полюбить всех женщин, тогда как педераст теоретически любит всех мальчиков. «Возлюбленные без количества, которых никогда не бывает достаточно!» как сказал Вольтер. Дон Хуан, в конечном итоге, может отказаться от женщин и стать монахом; настоящий педераст нарушает до своего самого последнего дня. У Жида не хватило мужества связать Нобелевскую премию со своим «Коридоном», но он заявил, что это самая важная из его работ.

- Вы не верите, что тогда он был немного дряхлым?

- Педераст никогда не бывает дряхлым, потому что его жизнь - это непрерывная битва, в которой нужно победить или умереть. Гомосексуалист, не являющийся педерастом и ведущий, в принципе, более спокойный образ жизни, потому что его терпят законы, в равной степени наслаждается продлением молодости, что евгенисты объясняют по-своему. Я знал только одного дряхлого гомосексуалиста: покойного кардинала ... Тем не менее, его дряхлость была сублимирована и почти освящена гомосексуализмом. На момент смерти Пия XII ему было восемьдесят четыре года, что больше, чем у Жида, чьи работы были внесены в Индекс [Индекс запрещённых книг; лат. Index Librorum Prohibitorum]. На конклаве он удивил своих коллег, попросив их проголосовать за Мерри дель Валь [Rafael Merry del Val y Zulueta; 1865—1930; испанский куриальный кардинал и папский дипломат]. Это кардинал, который в молодости был его очень близким другом, а после этого стал государственным секретарем святого Пия X, давно умер и похоронен. Они встряхнулись в попытке освежить его память... но он упрямо отвечал, что проголосует за Рафаэля - христианское имя его возлюбленного - и что Рафаэль был самым достойным человеком, что Святой Дух за Рафаэля и что будет выбран Рафаэль. Ну... он должен был произносить urbi et orbi [«к городу (Риму) и к миру» - название торжественного папского благословения] и оглашать результат выборов на балконе Святого Петра. Если в своем безумии он объявит Мерри дель Валь, это будет величайшим гомосексуальным скандалом христианской эры. Так и случилось. Но перед ним поставили фальшивый микрофон, и, пока он как ни в чём не бывало оглашал имя Мерри дель Валь, они прокричали имя Ронкалли в настоящий микрофон. Известно, что никто не узнал голос кардинала ... Так у нас появился Иоанн XXIII, а не Рафаэль I. Этот папа или антипапа греческой любви - хороший предвестник продолжения двадцатого века.

 

III

Я грезил, ждал сна - мне снился самый прекрасный сон, и я поклялся себе исполнить его. Я воззвал к небольшой статуе Амура [Любви], которая стояла у изголовья моей кровати.

Спутница моих занятий и путешествий, эта прекрасная позолоченная бронзовая статуя эпохи Возрождения не покидала меня. Я увидел в ней копию «Любви к Теспии» [Thespies / Θεσπιές - деревня в Беотии, Греция, названа в честь древнего города Феспии], которая очаровала меня в юности. Теперь она принял форму мальчика, которому я мог бы посвятить эпиграмму Асклепиада: «Если дать тебе крылья и если ты будешь держать лук и стрелы, то они Любовью назовут не сына Киприс, а тебя» [Киприс - Афродита, богиня красоны и любви, её сын Эрос/Эрот/Амур/Купидон (любовь)].

Несмотря ни на что, я был вынужден помнить, что у меня роман с девушкой из Реймса. Собирался ли я сделать новую версию «Jeunes proies / Юные жертвы» [Книга Роже Пейрефитта]? У мальчика с зелеными глазами и героя номер один этой книги, который извлек выгоду из похоронного заклинания над трупом ребенка, не было ничего общего; но молодая девушка из Реймса была столь же соблазнительной, как и юный бельгиец №2. Однако этот второй эпизод послужил для меня уроком на будущее, и я больше не предлагал своим юным читательницам путешествие в Грецию. Одна из них вернулась с Лесбоса, из Книда [Cnide - город в Греции на острове Лесбос]. Она мудро вышла замуж, и с тех пор занималась только мужем и детьми. Девушка из Реймса искала иного покровительства. У нее была неудачная попытка самоубийства в начале смутных универсальных занятий, и она снова почувствовала вкус жизни после прочтения моих книг.

Во время написания мне своей истории, незадолго до начала лета, она добавила, что уехала в Швейцарию, где проведет июль со своей няней - ее отец был вдовцом. Я счёл своим долгом утешить ее. Мы обменялись тремя или четырьмя подробными последовательными письмами, и каждое из них добиралось очень долгое время. В конце концов, она спросила меня, могу ли я однажды ночью позвонить ей по телефону: она была бы «рада услышать мой голос». Я слишком любил голоса, чтобы не заинтересоваться ее голосом, который возбудил меня почти детским тоном. Таким образом, копируя себя, я возродил сцену с Жоржем, когда он занимался любовью по телефону, в «La Fin des ambassades / Конец посольств» [Книга Роже Пейрефитта].

В моей работе описан разговор, происходивший в парижской сети; наш проходил через границы. Расстояние, разделявшее нас, пробудило в наших словах похоть. Затянувшаяся тишина, в которой они звучали, оглушительное эхо, которое их продлевало, заставили меня восхититься улучшенной системой телекоммуникации и этими устройствами, зачастую столь отвратительными, что их можно заменить только на «Mercures galants».

Если Жорж и Франсуаза расхохотались со второй попытки, то мы были менее легкомысленны. Игра нам так понравилась, что мы повторили ее ещё пару раз. Могу ли я сказать, что эти странные ночи, проведенные между озером Леман и Л'Этуаль [площадь в Париже], закончились посещением Содома? Девушка не знала о существовании сего мегаполиса, и я помог найти ей ворота туда. Я бормотал ей: «Содом, кроме того, Афины, Спарта, Вавилон, Александрия, Рим, Лондон, Нью-Йорк ...» «И Монтрё, потому что... я там», - произнесла она слабым голосом.

Я должен был уехать из Парижа первого августа, а она возвращалась в Шампань в последний день июля. Она пришла ко мне между поездами. Я принял её посреди своих чемоданов. В ее лице имелась определенная грация, достойная ее голоса, но мне не понравились ее обесцвеченные волосы, накрашенные ногти, сигарета в клювике и вульгарное пристрастие к виски. Я снова измерил багаж любовных отношений, основанный на упражнениях пера и на недостатках воображения. Я знал, что она пробудет здесь всего один час, что было либо слишком много, либо явно недостаточно. Один час лицом к лицу после трех часов перешептывания между Парижем и Монтрё! Это противоположно тому, что должно было быть.

Безусловно, мы были изолированы, как в черном лесу: удовольствие свелось к естеству. Сегодня, вынужденные привыкать к нашим личностям, нам пришлось всеми средствами вносить коррективы. Мужчина провоцирует мальчика, потому что он «в того же рода». «Идите, идите, дамы, вы не в моём вкусе», - говорил девушкам педераст первых дней. «Вы принесли мне лег-он-маттен-слив [широкий рукав, сильно суживающийся книзу], только без самого рукава», - сказал маркиз де Виллет своему камергеру, который привел ему девочку вместо мальчика.

«Я бы оказался слишком близко к врагу»,
- сказал «Римский рыцарь» в эпиграмме к маленькой девочке, которая предложила ему «обратную сторону медали». Несмотря на все вольности, которые мы с моей милой позволили себе, я считал роковое свершение некоторых поступков принудительным трудом. Но, повернувшись к ней, я решил покончить с этим: я прикоснулся губами к ее губам, от которых пахло виски.

Ой, сюрприз! Она выбросила навстречу мне язык, круглый и мясистый, язык, размер и силу которого я бы никогда не смог предположить в таком маленьком рту, наделенным таким нежным голосом. Это неожиданное изнасилование, эта перемена ролей сорвали мою маскировку, и она догадалась об этом. Продолжая свою роль Победоносной Венеры, она расстегнула мне рубашку, коснулась моей груди, поласкала мне спину, расстегнула ремень и рассчиталась со мной за пять секунд. Когда же я захотел позаботиться о ней, она улыбнулась: «Не стоит утруждаться».

Она села в кресло, выкурила сигарету, отпила глоток виски: «Ах! ... вы не сможете звонить мне, как в Монтрё; мой отец часто наблюдает за мной. Эти деревенские семьи!.. Напишете мне до востребования. Сегодня вечером в своей постели я буду думать о вас». Она посмотрела на часы и попросила вызвать такси.

Наши отношения, начатые на вершине Пафоса, были обречены на истечение. Неаполь, Капри смягчили облик этой похотливой девы. Однако во Фьезоле, в гостеприимном доме, который является одной из моих гаваней, я получил от нее письмо, которое стало новым ударом хлыста. Она рассказала мне, что ей пришлось остаться в постели из-за растяжения связок, и ей нанес визит юный двоюродный брат тринадцати лет, и она получила удовольствие, соблазняя его своими предложениями и поведением. Вскоре она поняла, что он возбуждён; но он скрестил ноги, чтобы скрыть волнение. «Меня охватила такая безумная радость, - писала она, - что я уткнулась лицом в подушку. Затем я задумалась о том, что было нашим любимым развлечением, и спросила его в упор - он был весьма горяч, поверьте мне! - если бы он знал, как воспользоваться этим. После некоторого колебания он признался мне, что посвящает себя этому каждый вечер. Вы можете догадаться, в каком я была состоянии - и он тоже. Я забыла вам сказать, что он выглядит в точности как ангел».

Если бы мне не понравился этот всплеск женского смеха перед Приапом, я бы попробовал вывод, достойный Искусства быть дедом [L'Art d'être grand-père – произведение Виктора Гюго (1877)]:

Какие обещания лежат на дне ангельских улыбок!

Для меня их улыбки - это «обещание счастья», определение красоты по Стендалю. Тот, у кого нет своего источника и цели в чувствах, несчастлив, но очарование детства состоит в том, чтобы обещать, а не уметь держать слово. По-прежнему держаться с удовольствием в том возрасте, о котором хорошие люди не догадываются. Автор «Лолиты» удивился, разоблачив при этом существование «нимфеток». Сатирики были маленькими товарищами сатиров, детей Пана, и, если бы представился случай, Лолито оттеснил бы Лолиту.

... Что станет с семьями,
Если сердца мальчишек
Станут как девичьи?

Рыцарь де Буффлер, который был педерастом, кажется, ставит здесь вопрос, который он уже разрешил: сердца мальчиков столь же страстны, как и сердца девочек, а их тела не по годам развиты и более активны. В той местности, где девушка из Реймса написала мне это письмо, я бы колебался между ней и ее кузеном. Если он был моего физического «типа», то она была моего этического «сорта». Она даже представляла собой что-то более законченное, несмотря на слова де Виллета. Сегодня все девочки и все мальчики в мире были затуманены одним взглядом: взглядом Любви.

 

IV

Pueri Hebraeorum (еврейский мальчик) ... Сколько лет эти слова, воспетые небесными голосами, не долетали до моего слуха? Они напомнили мне о том времени, когда я ходил на восточные церемонии с отцом и матерью, и о более отдаленных временах моего колледжа, где, как и в этом, Вербное воскресенье сменялось праздниками. Я искал изображения Святого Клода, чтобы заменить Жоржа и Александра на мужчину - кем был я, - и мальчика, служившего мессу, мальчика, ради которого я вернулся. Директор школы придерживался своей роли: он поместил меня в бельэтаж, а бог поместил этого мальчика в хор. На алтаре больше не было цветов, но самый красивый из цветов распускался у подножия алтаря.

Это уже позволило мне выбрать взгляд, который дал разрешение моему завоеванию. Прозрачное сияние подчеркивало тонкость его талии. В низком вырезе воротника сверкал красный галстук, и он, сцепив руки, положил на него кончики пальцев. Я был уверен, что он надел этот кричащий галстук специально для меня, после символизма «Особенной дружбы», потому что сын моего друга знал, что я буду тут. День Господень был днем ​​Любви. Мое кресло было местом верховного жреца Вакха в афинском театре: на каждом из мраморных подлокотников Любовь с огромными крыльями, Любовь возраста этого мальчика преклонила колени, возбудив бойцового петуха. Я не обращал внимания на то, как все будет происходить, но всё подчинялось законам гармонии, которые были предопределены заранее.

Время от времени я замечал на себе взгляд префекта. Он следил за тем, как я возвращаюсь к «Богу моей юности». Я не считал себя обязанным делать вид, что бормочу, сохраняя академическую позу. Тем не менее, хотя я принадлежал к другой религии, я смаковал все, что католицизм добавляет к греческой любви. Для некоторых драм, которые были бы спровоцированы в другом месте по другим причинам, каким же питомником Алексисов и Коридонов являлся религиозный колледж! И не только из-за возможных отцов Треннесов, ведь у светского образования имеется своё; но из-за того, что священнослужители являются почти единственными мужчинами, которые действительно занимаются мальчиками, и тот факт, что они действительно занимаются мальчиками, порождает любовные отношения между мужчинами и мальчиками и, что самое странное, между мальчиками. Само собой разумеется, что в большинстве случаев эти отношения остаются на духовном уровне, но разве греческая любовь является чем-то еще, кроме мужской духовности, которая иногда превосходит влечение тел, а иногда уступает ему?

Pueri Hebraeorum... Я вышел из часовни с пальмовой ветвью в руке. Это была золотая ветвь, которая откроет мне запретные двери. Однако я не забыл слова древнего баснописца: «Боги были благосклонны к нам, но судьба была против нас». Смогу ли я подойти к этому мальчику и вложить ему в руку записку, на которой я написал свой адрес и номер телефона? Директор обратился к нам, извиняясь за то, что отнимет у меня моего друга на несколько минут для делового разговора: час судьбы пробил.

Я оглядел часовню; все ушли, кроме моего мальчика-хориста. Я подошел, с трудом поднялся по лестнице: он с расчетливой медлительностью заканчивал гасить восковые свечи, будто ожидая меня. Он оставил свое сияние. Он был один. При звуке моих шагов он живо повернул голову и улыбнулся мне. Я отошёл в сторону, чтобы меня не было видно снаружи, и подал ему знак подойти. Он подошёл, краснее своего галстука, но решительно, чем я восхитился.
- Доброе утро! - сказал я, пожимая ему руку.
Он представился. Его христианское имя, его имя было нежным и звучным, как у любимых. Его голос был теплым, тонким, слегка мелодичным. Наши глаза пронзали друг друга.
- Мы согласны, не так ли? - спросил я. Он подтвердил. Я передал ему записку:
- Ты живешь в Париже?

- Нет, в X, недалеко от Версаля ... Прочитав вашу книгу, я хотел написать вам и поискал ваш адрес в телефонной книге, но его там не было.

Я с восторгом выслушал это объяснение.
- Я люблю тебя, - пробормотал я. - Ты знаешь, что значит любить?

- Да, знаю, - сказал он.

- С тех пор, как я стал мужчиной, я просил жизнь о мальчике для любви на всю жизнь. Ты вынуждаешь меня достичь цели моей жизни.
Я был удивлен своими словами не меньше него. Его рука оказалась в моей: он сжал мои пальцы.
- Это в мою честь ты надел красный галстук?

Он улыбнулся:
- И для вас я служил эту мессу.

- Мы не играем в «Особенную дружбу».

- Я знаю, но её стоило прочесть.

Чтобы отметить эту встречу еще одним символическим жестом, я протянул ему шелковый носовой платок, который был у меня в кармане. Он поцеловал его. Затем я обнял его за створкой двери и вернул в его губы поцелуй носового платка.

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

I

  Слишком рано я заметил входы в метро под площадью Этуаль. Он застенчиво позвонил мне в пасхальный понедельник, и мы решили встретиться на следующий день. Я боялся, что в последний момент он не решится сделать решительный шаг.

Мое сердце билось, чтобы разбиться. Посреди толпы выделялся тонкий обособленный силуэт, одетый в чистое серое. На нём не было пальто, потому что уже наступила мягкость весны, но он держал зонтик, как маленький джентльмен. Он заметил меня, покраснел, как в часовне, и поспешил ко мне. Наш первый хороший день за пределами колледжа. Наша первая улыбка на свободе. Мы спускаемся по моей аллее, разговаривая о пустяках. При дневном свете я вижу морщинки его кожи, пушок его щек, изгиб его ресниц. Я счел доказательством хорошего вкуса то, что он не надел опять красный галстук: ему действительно требовалось вывесить наше знамя; но его миндально-зеленый галстук подходил под цвет его глаз. Его окружал легкий аромат папоротника, словно воспоминание о сладкой лаванде двух героев, которых он полюбил.

Вскоре мы пришли. Он толкнул калитку, прошел по дорожке, поднялся по ступенькам. Не было ничего, кроме высокой стены, отделявшей его от события, которое изменит его жизнь и, возможно, мою.

Я открыл свою дверь, потом снова закрыл. Мы прошли в мой кабинет.
- Сегодня ты со мной, - сказал я ему, - потому что ты мой навеки.
Я придвинул к нему кресло и сел напротив. С удовольствием заметив, как он обвёл взглядом комнату, давая мне понять, что он любит старинные вещи и античное искусство.
- Я отдался тебе как никому другому, - продолжил я. - И единственное, что я знаю о тебе, это твое имя. Любовь, настоящая любовь, не нуждается ни в каких рекомендациях. Но всё же удовлетвори немного мое любопытство.

Первое, что он сказал мне, было самым важным: он покинул тот колледж и снова был принят в качестве нерезидента [не живущего в колледже] в колледж в X, где почти закончил свои занятия.
- Надо верить в богов! - воскликнул я.
Я пошел искать статуэтку Любви в своей комнате и дал ему поцеловать её:
- Это она все устроила. Мы под её защитой. Она признала тебя в Вербное воскресенье.

- В придачу я с удовольствием обманул директора и всё сообщество.

- Ты не обманывал их: ты выполнял свои обязанности и держал свои чувства при себе. Сегодня ты не обманываешь свою семью, которая считает, что ты с другом, ты не обманываешь их в вещах, которые касаются только тебя ... и меня. Кроме того, ты должен больше любить своих родителей только за то, что они сделали тебя такими, какой ты есть. Не желая того, они поместили тебя за пределы обыденного в мир, который чудесен, когда некто избегает того, что опасно.

- Они умные. Доказательством тому - моя мать, заставившая меня прочитать вашу книгу.
Эти слова он произнес без улыбки.

Его отец, управляющий банком, поссорился с руководством колледжа по вопросу интересов и, рассердившись, решил немедленно отозвать его:
- Мы не очень верующие, но он ожидал, что год в религиозном «окружении» пойдет мне на пользу.
На этот раз его комментарий сопровождала улыбка:
- Он был прав, не так ли? ... Но если бы вы приехали через восемь дней ...

Не восемь дней, а полчаса! Великие дела в жизни так же легко и провидчески зависят от совпадений.

Его мать, обожавшая его, и сестра, на три года старше его, также обрадовались по поводу его возвращения в отчий дом.

- Берегись! - произнёс я.  - Твоя сестра будет шпионить.

- Ничего не бойтесь: она не занимается моими делами, у нее есть подружки и те, с кем она флиртует.

- Не забывай, что наша любовь, наше счастье зависит от нашей тайны. Ты еще не достиг возраста свободы, даже если у тебя умные родители. Не стоит вызывать у них подозрений. Мы не должны огорчать людей, которые нас любят. Мы не будем видеться друг с другом так часто, как хотелось бы, и даже как могли бы, потому что необходима осторожность. Но время - наш союзник, а Любовь - наш бог ... Сегодня первый день Любви.

- Второй, - сказал он. - Первый был вместе с нашим первым поцелуем.

Очарованный, я наблюдал за ним краем глаза:
- Я еще не обнимал тебя.

Он поднялся и сел на ковер рядом со мной.

- Нашим первым поцелуем, - продолжил я, - мы обменялись в часовне. Это было не святотатство, а освящение.

Он закрыл глаза, повернув голову. Я продолжал наблюдать за ним в течение нескольких минут, затем склонился к нему. Его рот приблизился к моему. Его тело приблизилось к моей руке.

 

II

 

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ ВОЗМОЖНО...

©1967

© COPYRIGHT 2021 ALL RIGHT RESERVED BL-LIT

 

гостевая
ссылки
обратная связь
блог