Единственное украшенье — Ветка цветов мукугэ в волосах. Голый крестьянский мальчик. Мацуо Басё. XVI век
Литература
Живопись Скульптура
Фотография
главная
   
Для чтения в полноэкранном режиме необходимо разрешить JavaScript
CISKE de RAT
ЦИСКЕ-КРЫСА
перевод с нидерландского aimenf©2013 ; bl-lit 2020-
Сшылу ву Rat

Наиболее известным произведением писателя стала повесть о мальчике Циске Фрэймуте по прозвищу Крыса. В её основу легла серия фельетонов, написанная им в начале Второй Мировой для газеты De Telegraaf. В 1941 по просьбе издательства Elsevier Пит Баккер переработал эти статьи в полноценную книгу. В 1945 и 1946 вышли ещё две книги: Юность Циске и Зрелость Циске.
Первые две книги экранизировались в 1955 и 1984 гг.
В 2007 по трилогии был поставлен мюзикл.

Я помню, как Циске-Крыса появился у нас в школе.
– Сегодня к нам заявится один весьма примечательный экземпляр. Думаю, с ним мы ещё хлебнём горя, – заявил Маатсёйкер, наш директор, пока мы делали по последней затяжке, стоя в коридоре перед началом занятий.
– Да, господа, это нечто! Кстати, Брёйс, он будет в вашем классе.
Последняя реплика была адресована мне.
Я не придал особого значения его словам: Маатсёйкер всегда любил преувеличить.
Особенно напыщенной его речь становилась, когда он обращался ко мне, видимо от того, что у него школе я работал без году неделя – он знал, что на остальных учителей его тирады уже не производят должного впечатления, поэтому ему оставалось упражняться на мне.
– В чём проблема? – сухо спросил я.
Маатсёйкер стряхнул пепел с жилетки и  скорчил кислую мину.
– А вот в чём: не далее как вчера меня навестил господин Вердуф из римско-католической школы и сообщил, что они переводят к нам своего бывшего подопечного. Как там его... Ах, да: Франциск Алоизий Жерар Фрэймут... чёрт бы побрал этих католиков с их именами! У них в школе его все называли Крысой, что ж, во всяком случае, так гораздо короче. Этого субчика уже хорошо знают и в полиции и в комитете по делам несовершеннолетних. У них в школе он успел подраться с каждым учителем, а недавно он ухитрился одной учительнице вылить чернила на голову! Вот, что поведал мне господин Вердуф...
Маатсёйкер глядел на меня с явным злорадством и это начало меня раздражать. Тем временем он перешёл к своим педагогическим наставлениям:
– Вот вам мой совет: вы должны сразу показать ему, кто здесь хозяин. Он из той породы сорванцов, что признают лишь физическое превосходство. Чем сильней вы их лупите, тем больше они вас уважают. Надо задать ему такую трёпку, чтобы небо с овчинку показалось!
– Ещё не хватало! – обозлённо буркнул я в ответ.
– В таком случае, этот мальчишка сразу же решит, что вы его просто-напросто боитесь.
– Пусть это будет хорошим уроком для Брёйса, – подала голос госпожа Тедема, – а то он всё никак не избавится от своего идеализма. Я посмотрю, как вам удастся перевоспитать такого!
Я был в дружеских отношениях с Тедема, несмотря на всю сварливость её характера старой школьной учительницы. Она любила своих учеников, что впрочем не мешало ей порой проклинать их на чём свет стоит. Собственно, это неудивительно, особенно, когда у вас полсотни учеников и вам самой уже за пятьдесят. Кроме того она страдала астмой, поэтому вполне можно допустить, что по прошествии тридцати лет, отданных школе, она уже без особого воодушевления раскладывала перед ними азбуку Хогевена.

Госпожа Меерсма добродушно улыбнулась и добавила:
– Да, Брёйси, вам не позавидуешь. В моём классе был подобный типчик – мог свистнуть мелки прямо у вас из под носа. Жулик первостатейный! Через две недели после того как он покинул школу, он угодил в полицию за ограбление склада. Помню, как все учителя меня поздравляли – они говорили, что если бы не мой талант педагога, то он бы и четырнадцати дней на свободе не продержался. Что ж, если принять во внимание характер этого голубчика, то две недели – поистине большой срок, и он его выдержал лишь благодаря моему воспитанию.
Ёрис тоже не удержался и внёс свою лепту:
– В прошлом году повёз я своих ребят на экскурсию. Стоим мы, значит, на вокзале, подходит поезд, и метрах в шести от нашей группы останавливается арестантский вагон. Выводят заключённого, все дети, конечно, уставились на него. Тут этот парень видит меня и кричит: "Ха, учитель!" Ёшкин кот, оказалось – это мой бывший ученик! Знаете, что начинает вытворять этот мерзавец? Он принялся напевать: "Как плавно наша лодочка скользила..." А я смотрю – как ведут его под руки, но вместо него у меня перед глазами хорошенький кареглазый мальчуган в серой курточке, сидящий за третьей партой у окна... А потом я чуть не подрался. Нет, не с ним, а с его охраной. И нечего смешного! Просто, когда я увидел, как эти двое жандармов тащат моего мальчика, я потребовал чтобы они оставили его в покое. Глупо, конечно. Потом я посмотрел на моих ребят – они стояли там такие весёлые, такие нарядные – в своих лучших костюмчиках, с коробками для завтрака – и подумал: "Бог весть, скольким из вас предстоит в будущем прокатиться в таком же вагончике с зарешёченными окнами..." Короче говоря, настроение у меня испортилось...
– А вот и он! – выпалил Маатсёйкер.
В конце коридора прижавшись к стене стоял какой-то мелкий парнишка, его макушка едва доставала крючков для одежды. С деловым видом директор тут же направился в его сторону. Он смотрелся таким большим и важным на фоне этого крысёнка. Приблизившись к нему Маатсёйкер с ходу влепил пацанёнку затрещину. Просто так, безо всякой причины. Кровь ударила мне в голову, мне оставалось лишь стоять там и слушать, как Маатсёйкер орёт своим визгливым голосом: "Ты почему не снял передо мной кепку, мерзавец?! Мы здесь такого не потерпим! Снимай, кому говорю!"
Вот осёл! У нас все ребята по коридору ходили в кепках.
Похоже, парнишка не ожидал такой стремительной атаки, но когда директор замахнулся для второй оплеухи, Крыса проворно нагнулся и увернувшись от директорской руки дал дёру вдоль коридора. Теперь стало ясно, откуда у него эта кличка – в этом бегстве было что-то звериное, он и впрямь напоминал крысу, за которой гонится фокстерьер.
Он уж было хотел выскочить на улицу, но налетел на Фербеста, который приходил позже всех, так как по утрам ему приходилось отводить в детский сад свою дочурку. Перехватив беглеца у самых дверей, он заграбастал его в охапку и потащил пинающегося мальчишку к директору.
– Вот ваш дезертир! – усмехнулся Фербест.
Я быстро подошёл к ним, чтобы избежать дальнейших неприятностей. Чёрт, как я был зол! Директорская грубость абсолютно не вписывалась в мои представления о педагогике. Я собирался оказать новенькому доброжелательный приём, но теперь – из-за этого инцидента – все мои дальнейшие усилия могли пойти насмарку.
– Я забираю его на свой урок! – категорично заявил я и, не дожидаясь ответа от оторопевшего Маатсёйкера, обратился к мальчишке, – идём-ка со мной, братец.
Он посмотрел на меня. У него были большие серые глаза, горевшие диким огнём. Боже, что это были за глаза! Кроме них в этом оборванце не было ничего примечательного: невзрачная рожица, тонкие губы, светлые вихры нечёсаных волос.
В его взгляде читалось: "Ну что вам всем от меня надо!" Я не удержался, чтобы не подмигнуть ему, надеясь, что он поймёт мой сигнал: "Айда со мной, дружище, ну их всех к чёрту!" Не знаю – понял он меня или нет – но мальчик послушно проследовал за мной по коридору. Должен признаться, мной тогда руководила не столько симпатия к парнишке, сколько злость на вмешательство Маатсёйкера. Возможно, одной из причин был также стыд за нас, за нашу школу, ведь для ребёнка школа – источник цивилизации. Учитель никогда не должен об этом забывать. Самый распоследний шалопай имеет право ожидать, что его учитель будет вести себя благородно и не опустится до рукоприкладства. Но наш директор придерживался иных взглядов...
Погружённый в подобные мысли, я переступил порог своего класса. Из задумчивости меня вывел возглас Янтье Феркерека:
– Господин учитель, это же Крыса!
Не долго думая, я поступил так же, как Маатсёйкер – дал нахалу подзатыльник по его твёрдой, словно кокос, башке.
– Продолжай решать примеры, – рявкнул я, – тебя, кажется, ни о чём не спрашивали?
В больших серых глазах Крысы мелькнуло нечто похожее на удовлетворение...
Таким учителям, как Ёрис и Меерстра – настоящим опытным учителям – я мог только позавидовать. Им помогало профессиональное чутьё, подсказывая верный тон в общении с каждым из учеников. Мне до них было ещё далеко: для начала нужно было выучить хотя бы сотню-другую ребятишек.
Пока Крыса стоял у моей кафедры, дети изображали прилежных учеников, всецело поглощёных решением примеров, которые я всегда оставлял для них на доске перед началом занятий – дабы поощрить самых усердных. Тем не менее, я видел, как они то и дело украдкой посматривали на Крысу, неподвижно стоящего возле меня с лицом подсудимого, который скорее умрёт, чем скажет хоть слово судебному дознавателю.
– Назови-ка мне своё имя, приятель! – произнёс я, стараясь чтобы это звучало как можно естественней.
Видимо, Крыса всё же расслышал в моём голосе фальшивые нотки, потому что он лишь взглянул на меня своими замечательными глазами и не издал ни единого звука. "Тебе меня не одурачить!" – было написано на его лице. Ах, чёрт меня возьми, что за глаза были у этого мальчишки! Настоящий серый перламутр с чёрными кружками зрачков, в которых плескалось зловещее пламя. Звериные глаза!
– Довольно дурачиться, – я постарался напустить на себя безразличный вид, – трудно что ли сказать, как тебя зовут?
Снова этот пристальный взгляд в ответ. Тут я не выдержал и снова допустил оплошность, пытаясь задеть его:
– Может быть, мне позвать того господина, чтобы ты стал поразговорчивей?
Как же это было глупо с моей стороны – использовать Маатсёйкера в роли пугала, тем более, что на эту угрозу мальчишка лишь пожал плечами. Ни малейших признаков страха на его выскомерной физиономии.
– Сядьте за первую парту, господин Никто! – всё, что мне оставалось сказать.
Дрикус ван ден Берг так дёрнулся в сторону, словно я хотел подсадить к нему прокажённого. Я был уверен, что не пройдёт и двух часов, как он прибежит с запиской от своей мамаши, нежелающей, чтобы её Хендрикус "сидел за одной партой с этим ужасным ребёнком".
С бесстрастным видом Крыса сел за парту. Первый раунд окончен. Один-ноль в его пользу.
– Открыть хрестоматии!
Неисправимый Янтье опять не удержался:
– Господин учитель, но у нас по расписанию арифметика!
– Открыть хрестоматии!
Мне хотелось занять детей чтением, чтобы я тем временем мог понаблюдать за Крысой, пока он будет предоставлен самому себе. Он взял с парты книжку, но я тут же её отобрал.
– Ты пока ещё не мой ученик. Я даже не знаю твоего имени, – негромко сказал я ему на ухо. Он покраснел. "Это уже что-то!" – подумал я. Тем временем класс приступил к чтению "На рыбалке с кузеном Хэйном". Пальчики детей аккуратно скользили по строчкам пока очередной чтец монотонно отбарабанивал свою часть текста.
Маленький тщедушный Крысёнок сидел на широкой скамье за пустой партой, уставившись в потолок своими глазами, затененными длинными пушистыми ресницами. Что скрывалось под этой маской? Что из себя представлял этот мальчуган? Он занимал меня больше, чем все мои ученики вместе взятые.
Линтье Хэйбринк спотыкаясь перечитывала одно и то же предложение:
– И мы... са-ли... о-пи-сывать... хле...
Класс корчился от смеха. Дети всегда рады посмеяться над чьей-нибудь глупостью. Я видел, как они поглядывали на меня с нетерпением, дожидаясь заветной фразы: "Ну, есть желающие её поправить?" Однако, я немного замешкался, увидев, что Крыса подглядывает в книжку Дрикуса.
– Ну-ка, поправь её... э... жаль, не знаю твоего имени. Ладно, давай тогда ты, Дрикус!
– И мы стали уписывать хлеб за обе щёки!
Крысёныш опять покраснел. Отлично! Так у нас и продолжалось всё утро: я не допускал его к нашим занятиям и ему оставалось лишь сидеть да помирать со скуки. Похоже, он совсем не был рад вынужденному безделью, но и меня тоже хватило не надолго. Я, вообще, не любитель конфликтовать, особенно с детьми. Тем более, что они всегда меня побеждают – наверное от того, что дети лишены чувства ответственности, которое подрывает твёрдость моего характера. Я уже понял, что заставить Крысу вежливо подойти ко мне и представиться может разве что чудо, поэтому я велел ему остаться после урока. Когда пробил полдень и мы остались наедине в тишине пустого класса, я достал клочок бумаги и деловито спросил:
– Когда у тебя день рождения?
– Восьмого августа...
Наконец-то, мне довелось услышать его хрипловатый голос. Дальше пошло как по маслу: похоже, Крысёнок решил сдаться. Я прервал его, когда он нечленораздельной скороговоркой бормотал свои внушительные имена: "Франциск-Алоизий-Жерар..."
– Нет-нет, так не пойдёт... Как тебя зовут дома?
– Циске...
– Ну, слава Богу, – вздохнул я с облегчением, – по крайней мере, теперь я могу дать тебе домашнее задание, чтобы ты больше не торчал здесь как неприкаянный.
Само собой – на особый энтузиазм с его стороны рассчитывать не приходилось, но уже хорошо, что он перестал запираться. Он холодно смотрел на меня, но в этих глазах уже не было прежнего злого огня. Не так уж и плохо для первого дня.
– Ладно, катись домой. Небось, проголодался после таких тяжёлых занятий.
Вдруг – я готов поклясться – его губы чуть дрогнули , обозначив робкую едва заметную улыбку. Я даже заметил его зубы. Острые зубки крысёнка.
После обеда мы проходили дроби. У Циске ничего не клеилось.
– Как ты учился в прежней школе?
– Меня почти никогда не спрашивали и ничего не задавали, – безразлично ответил Крыса.
Последние полчаса у нас были отведены для рисования на свободную тему. По-моему, нет лучше способа поближе узнать ребёнка, чем попросить его нарисовать что-нибудь. Циске весь являл собой сплошную ожесточённую сосредоточенность. На его рисунке два аэроплана поливали друг друга из пулемётов. Один из самолётов горел, из его кабины свешивался окровавленный лётчик – в этом рисунке сквозила стремительность и ярость. Я снова увидел в глазах Крысы эти опасные огоньки. Он так был увлечён своим рисунком, что заехал Дрикусу локтём под рёбра, когда тот посмел его нечаянно толкнуть. Я не мог не оценить мастерство его удара, Дрикус, вероятно, тоже – судя по обильным слезам, когда он подбежал ко мне пожаловаться на Крысу.
В четыре часа пополудни у входа внизу меня дожидалась одна чрезмерно накрашенная особа. Пришла знакомиться мамаша Циске. Я с первой же секунды почувствовал острую неприязнь к этой женщине с цветочками на шляпке и пожелтевшей лисой на плечах. Под вуалеткой была видна жирная бородавка и говорила она жеманно артикулируя.
Да, она пришла поговорить о Франциске... Да, если снова будет нахальствовать, бейте так чтобы боялся, а то совсем распустился... Не, ну вы же видали – каков он?
Было очевидно, что в педагогике она продвинулась столь же далеко как Маатсёйкер. Настоящий самородок. Беседа с ней кое-что мне прояснила, в том числе и прошлую жизнь её сына, весьма незавидную жизнь, я бы сказал.

 

Из потока слов матери Циске начал смутно вырисовываться образ Крысы.

Теперь я кое-что узнал о его домашнем очаге.

Миссис Фреймут была довольно откровенна, особенно когда она принялась описывать в чёрных красках «этого парня» - отца Циске - который ни о чем не заботился и возвращался домой только тогда, когда у него заканчивались деньги, и он не мог купить себе выпивки. Вот и сейчас он бросил её, оставив с четырьмя детьми на руках! Она вынуждена зарабатывать себе на кусок хлеба, работая в баре, а её сестра присматривает за хозяйством, поэтому от неё нельзя ничего ждать, когда она возвращается домой в два часа ночи, больная, с головной болью и такая уставшая, что не может проглотить ни кусочка - она всего лишь женщина, и не из самых сильных.

А иметь такого, ребёнка, как Циске, это наказание Господне? Трое других её детей послушны, ну, они, конечно, иногда озорничают, но разве дети не все таковы от природы? Но она пытается следить за ними. На днях она оставалась за старшую, и придя ночью из кофе, она услышала от сестры, что один из них намеренно сбросил тарелку с едой на ковер. И такого большого как он, она стащила с кровати и на ночь заперла в угольном сарае, а после этого целую неделю у неё не было проблем ни с одним ребёнком. Как мать, она должна была так поступить, иначе они начнут ходить по тебе, не так ли?

- Но этот Циске... - тут ее голос задрожал от волнения, а по шее пошли нервные красные пятна, когда она принялась обрисовывать характер своего младшенького, давая представление о среде его обитания - … это один клубок неприятностей, мистер! Представьте, один стыд, говорю я вам. Первостатейный ублюдок. Хотя он - моя собственная плоть и кровь, но я не могу сказать о нём ничего хорошего. Злючий, как сто чертей. Это угловатое маленькое личико, в котором вы не можете ни минуты быть уверены. Позавчера, перед тем как пойти в кафе, она так разнервничалась, что её сестре пришлось воспользоваться водой с уксусом, так этот змеёныш вывел её из себя. Не издаёт ни звука, и если вы наседаете на него, что я, как мать, обязана делать, тогда как этот подлец смотрит на вас своими злыми глазёнками так, что думаешь послать всё к чёрту! Она уже год как лечится, и всё из-за этой маленькой гадюки.

Это может показаться безумием, но она частенько его побаивается. Иногда посреди ночи она просыпается с криком, потому ей сниться, что Циске стоит над ней с большим ножом в руке и готовится её убить. А потом её сердце начинает биться так сильно, что она думает, что оно вот-вот вырвется из её груди. Этот мальчишка - сущее наказание, наказание от самого Господа нашего. Он сведёт её в могилу - его собственную мать - которая работает до поздней ночи ради него, чтобы ему было хорошо.

Каждый месяц у дверей появляется полиция, а, кроме того, все соседи жалуются на возмутительные проделки Циске. Даже в баре она беззащитна против его яда. Как-то раз она разговаривала с клиентом - порядочным человеком, владельцем автозаправочной станции. Там почти не было людей, иначе она не стала бы кокетничать, не таким образом, права она или нет? Так вот, она разговаривала с этим человеком, и вдруг дверь открылась, и в неё просунулась голова Циске. Нет, она подумала, что упадёт в обморок от страха. И что кричал этот парень? «Она брешет, как сивая кобыла!» Это грех, сказать такое.

И хуже всего было то, что этот человек счёл её за профурсетку. Да, Циске находится под опекой общества защиты детей, потому что с этим баром и всем прочим, она не может бегать за ним каждую секунду. Но, если она чего и добилась, то только того, что её считают проституткой. Мужчины больше не отвечают за себя. Недавно она высказала судье по делам несовершеннолетних: «Если вы будете продолжать в том же духе, я избавлюсь от этого подонка». И, кто бы что не говорил, не она привела сюда этого мальчишку. Он ещё та штучка. Мистер сам испытает это сейчас, насколько он мил. То, что он так долго продержался в другой школе - просто чудо. Но и у них терпение лопнуло, и его перевели в протестанскую школу, но она не даст ни гроша, потому что в мальчишке сидит дьявол, такой тихий и подлый, только он и может усидеть в нём. Когда ему было три, она хорошенько приложила его руку к раскалённой печи, потому что он постоянно играл у огня. И что мистер скажет на это? И спасибо вам, мистер, за то, что она смогла свободно поговорить с понимающим человеком. И не будьте с ним слишком ласковы, как это принято говорить, а то ничего не выйдет...

В коридоре уже стоял полусумрак, когда она торопливо удалялась, манерно покачивая бёдрами. Пахло мокрой одеждой. Стены покрывала испарина. Это школа в своём худшем проявлении. Пустая, уродливая, душная. Переполненный детьми склад.

Я все еще ощущал легкое прикосновение руки с кольцами, которую женщина вяло и нерешительно протянула мне. Словно я прикоснулся к какому-то нечистому животному. Хорошо намылив руки, я сполоснул их под струёй в умывальнике. Оказавшись на улице, я почувствовал себя освобожденным от чего-то невыразимо грязного.

Мать Циске - одна из самых жалких представителей рода человеческого. Все недружелюбные прилагательные, которые можно отнести на счёт подобного существа, легко заменяются одним: вульгарная. Вульгарная своим перстнем, бородавкой под вуалью, хриплым голосом. Вульгарная своей раздутой жалостью к себе, этим тоном в голосе «мы, как порядочные люди, между собой, всем своим животным эгоизмом.

Такая мать была смягчающим обстоятельством для моего Крысёныша. Если бы моя мать прижала мою руку к горящей печке, это опалило бы не столько мою плоть, сколько мою душу. Более покладистый братишка Крысы был вырван из теплой постели и заперт в угольном сарае. Спящим, спустя много часов после проступка. Как же тогда эта грубая женщина обращается с самим Крысой? Стоит ли удивляться тому, что мальчик проявляет непокорность? После школы я как-то прошёлся по улице Крысы. Может быть, из-за невыносимой потребности хоть раз почувствовать себя по-настоящему несчастным. Высокие многоквартирные дома, между которыми мелькало серое небо; мочащиеся в сточные канавы; долговязые мальчишки, вопящие на крыльце, и моросящий дождь, изливающийся в бесчисленные грязные лужи.

Почему дети должны расти в такой среде, где нет никаких цветов кроме серого? - Господи, хоть бы одно дерево, девочка в чистом фартуке, счастливо улыбающийся человек! - И чего можно ожидать от ребенка, у которого нет ничего подобного? К Крысе это не относится. Он остался бы таким же маленьким и пугливым в самых живописных окрестностях, в силу собственной предрасположенности и благодаря своей мамаше и обстановке, окружающей его. В моем классе есть и другие маленькие бедолаги - чего же я от них хочу? Когда я сталкиваюсь с одним из моих детей в его собственном районе или иногда навещаю заболевшего в его доме, я часто вижу эту застенчивую улыбку, и слышу это глупое извинение: «Да, это то место, где я живу» …

Дети чувствуют себя хорошо и счастливо в школе. Там царит вежливость, там их на мгновение касается какая-то человеческая цивилизация. И все же в школе воняет влажной подсыхающей одеждой, а стены пропитаны сыростью. Но мы читаем книги про невиданных девочек с ножками из цветочных стеблей под милыми юбками, и румяных ухоженных мальчиков из «Посмотрите, как Том шагает в новых сапогах!» и стихи, создающие светлый мир игр и радости жизни в весёлых цветах.

«Новые современные книги», - так называет их Маатсёйкер.

 

Циске учится в моем классе уже неделю и до сих пор остается темной лошадкой. Он выполняет задания и не ищет контакта с другими мальчишками. Дома же он совсем не робкого десятка. Это самое малое, что можно было почерпнуть из рассказа его матери. Но в школе он замкнут. В последнюю минуту он входит в класс, проскальзывает за парту и тихо сидит, глядя перед собой, не принимая никакого участия в обычной суете перед уроками. Но его лучше не трогать. Янтье Веркерк испытал это. Со свойственной ему бесцеремонностью он захотел отобрать у Крысёнка на перемене его тетрадку. Я слегка замешкался - тут всё и случилось. Когда Янтье схватил тетрадь, лежащую на парте, я увидел, как на лице Циске появилось какое-то жестокое выражение, и прежде чем я смог что-то предотвратить, он мастерски заехал парню в живот. Это был не внезапный удар, а спокойный, рассудительный отпор того, кто твердо решил немедленно пресечь любое вмешательство в его личные дела. Янтье Веркерк выронил тетрадку и судорожно вздохнул. Я поставил Крысу на полчаса в угол, с таким же успехом я мог бы оставить его там на пять минут или на два часа, потому что это не произвело на него ни малейшего впечатления. Дети считают его незваным гостем. Он не один из них. И дело не в плохой репутации, она бы только помогла Крысе. Тот факт, что он «несколько раз контактировал с полицией», мог бы только поднять его в глазах ребят. Дети гораздо более снисходительны и понимающе относятся к греху, чем взрослые. Они узнают о наших превосходных представлениях о порядочности позже.

Нет, Крысёнка считают жутким. Они не знают, что с ним делать. Вот почему они его игнорируют. Ибо даже среди детей бывает так: чего крестьянин не знает, того он не ест. Крысенок, со своей стороны, не делает ни малейших попыток «вписаться». Он высокомерно поглядывает на своих одноклассников и сжимает грязные кулачки, когда они наступают на него. Мне же хотелось найти способ положить конец всем этим неприятностям.

Такой изгой в школьном сообществе никому неудобен. Класс есть класс - все они его часть, умники и тупицы, милые и раздражающие, тихони и озорники. В классе я буду иметь дело только с Циске Фрэймутом, а не с Крысой.

Ну, по крайней мере, я вбил себе это в голову, но это совсем не так. На самом деле меня интересовала Крыса в Циске. Он был совсем не похож на остальных сорок восемь учеников класса. Возьмите одного из них - Дрикуса, что сидит рядом с ним. Хороший мальчик средних способностей, не слишком глупый, не слишком умный, не заноза в заднице и тихоня. Господь наш вырезает всех этих Дрикусов из одного куска серой ткани, чтобы впоследствии они стали признанными газовщиками, охранниками или продавцами дорожных принадлежностей. Во всяком случае, «полезными членами общества». Но класс, заполненный одними Дрикусами, вызывал бы только зевоту. В подобном классе должны быть исключения. Такой болтун, как Янтье Веркерк, которому приходится по три раза за урок постукивать ручкой по его дерзкому курносому носу, придает классу некоторый колорит. И даже такая безнадежно скучная особа, как Бетье ван Гемерт, нарушает однообразие своей непроходимой глупостью. Каждое такое исключение стоит принимать с благодарностью. И этот молчаливый, угрюмый Крысёнок с темным прошлым из зловещей трущобы, и с серыми неотразимыми глазами - тоже исключение. Крыса - это личность. С синяками, растрёпанный, возможно, уже попавший под влияние буйного существования на этой грязной бедной улице, со своей ветреной мамашей и бродягой-отцом. Нет, он зацепил меня своим яростным сопротивлением, когда тем утром Фербест затаскивал в школу - я не верю, что сломленный человек будет так реагировать. И страхи его матери указывают в совсем другом направлении. Но что за личность этот Циске? Познать ребёнка очень сложно. Все эти книги по детской психологии не смогут мне помочь, потому что нет двух одинаковых детей. Вот в чем трудность. Я старый школьный учитель и доверяю только своей интуиции и той толике здравого смысла, что дал мне Господь. И в глубине души я точно знаю одно: я люблю детей. Это, конечно, очень сентиментально, признавать такое в открытую. Но почему мы можем любить тропических рыб, а детей - нет? Особенно, когда ты учитель? Разве это не позор, что в школе так много любителей тропических рыбок, а в зоомагазине - полно столь тонко чувствующих детей педагогов?

Только те, кто любит детей, имеют право на ошибку, которую обязательно совершает каждый воспитатель, а именно - иметь право несколько раз в день ошибаться. Дети прощают тех, кто, по их мнению, их не ненавидит. Если бы все дети умели так ненавидеть, как взрослые, мало кто из школьных учителей обходился бы без телесных повреждений. Иногда, когда я слышу, что мальчик подрался со своим учителем, я, естественно, готов встать на сторону такого мальчика. Если со мной когда-нибудь случится нечто подобное, мне будет очень стыдно, и я скорее пойду торговать яблоками, чем возьму на себя ответственность за учеников.

Я был уверен, что Крысёнок, которого я встретил, и который «сражался» со всеми своими учителями, - никогда не тронет меня и пальцем. Не потому, что я отношусь к нему нежнее, чем к кому-либо другому. Но, заметив это маленькое проявление его духа сопротивления, я почувствовал, что мне придется действовать с надлежащей осторожностью. А с «одновременной педагогикой», когда работаешь одновременно со всем классом, можно легко ошибиться.

Странно, что я так увлекся Крысёнком. Больше, чем сорока семью остальными. Возможно, он обязан этим своему прошлому. Иногда я чувствую себя офицером службы пробации, который проявляет умеренный интерес к плотнику, который хорошо работает и не злоупотребляет спиртным, но как только он садится в тапочках у камина, плотник получает шесть лет за грабеж.

Сюус, моя девушка, называет это моей «апостольской чертой» и всегда обвиняет меня в том, что я слишком высоко забираюсь и слишком далеко заглядываю. И действительно - если мне через несколько лет удастся сделать из Крысёнка, никогда не бравшегося за карандаши и тетради, ученика, который сможет найти общий знаменатель и знать, что Доммел, сливаясь с Aa, образуя Дизе, - тогда Йорисс скажет: «Этот Брейс хорошо поработал, он действительно начал учиться». И даже Маатсёйкер признает - что для него будет не так уж и плохо - что мы не должны недооценивать цивилизационное влияние доброго духа, господствующего в нашей школе.

Но я хочу большего. Меня интересует этот Крысёнок. Я испытываю необоснованную симпатию к этому загнанному, гордому маленькому зверьку. Крыса ведет безнадежную борьбу против всех, кто пытается его воспитывать: против школьных забияк, своей ужасно усталой матери, профурсеток, угольного сарая, полиции и дисциплинирующей розги. Он один против всех.

Только если он поймёт, что в этом мироустройстве есть нечто, что понимает и любит его, тогда это нечто поможет его спасти. В противном случае он будет человеком, обиженным на всех, в обществе, которое отнюдь не снисходительно относится к столь нетрадиционным натурам. Оно требует, чтобы человек не выпадал из общего строя и был «общителен».

И тогда возникает дилемма: гнуть или ломать?!

А Крысёнок - o Святая интуиция, не обманывай меня! - Крысёныш относится к тому человеческому типу, который потом ломается.

Черт побери, мне нравится этот Циске.

Нет худа без добра, и есть проблеск надежды! У Крысы, этого маленького одинокого волчонка моего класса, есть слабое место в сердце. Есть кое-кто, к кому он неравнодушен. А вот тут уже становится жарко! Этот всезнайка Янтье Веркерк узнал об этом, когда ему сегодня хорошенько врезали…

Я повел свой класс к входной двери, чтобы проследить за ними. Это традиция нашего заведения. «До того угла» они ещё ученики нашей школы. Если они начнут переворачивать мусорные баки за пределами школьного двора, то за это мы уже не несём прямой ответственности. Должен же где-то быть предел. Мальчишки, которым есть что предъявить друг другу, контролируют свою мстительность до угла и вцепляются друг другу в глотки только за пределами этой зоны.

Крысёныш протопал мимо меня, не попрощавшись. Как обычно. Что ж, если я говорил ему с насмешливым уважением «Добрый день», то получал в ответ лишь утвердительный кивок. Но теперь же он не обратил на меня никакого внимания! На его мордочке появился румянец, в глазах вспыхнул яркий блеск, он вдруг сорвался с тротуара и накинулся на Янтье Веркерка, который споткнулся и в испуге произнес ругательство, которое едва ли можно было произносить даже после «угла».

Крыса быстро, стремглав перебежал дорогу прямо перед проезжающим грузовиком. На другой стороне улицы он дико запрыгнул на мужчину который игриво обнял его за шею, отчего Циске весело пискнул. Потом они ушли вместе, он трусил рядом с мужчиной, чисто одетым и приветливым, совсем как обычный ребенок.

Это принесло мне невыразимое облегчение. У меня появилось чувство, что этот ледяной Зигфрид невольно открыл мне своё уязвимое место, уголок, где я мог бы пробить твердую броню его сопротивления.

Может быть, это и есть его странствующий отец? Я очень на это надеялся. У мальчика с такой мамочкой должен быть отец, которого он любит, хотя контакт между ними ограничивается случайными визитами.

Во второй половине дня этот же человек привёл Крысёнка в школу. Большинство детей обычно проявляют застенчивость, когда их родители появляются в школе, словно стыдясь их. Но Крыса ни на кого не смотрел. Он был занят разговором со здоровенным стройным мужчиной в хорошо сидящем синем костюме, улыбающимся и слушающим его болтовню. Он показался мне весьма равнодушным господином, склонившим загорелое лицо к вороту шерстяного свитера ребёнка. И только когда он, ласково похлопав Крысу по голове, отпустил мальчишку, его глаза устремились в мою сторону, и я тут же поманил его к себе. После недолгого колебания он перешел улицу, спокойно, но смутившись.

Когда он молча встал передо мной в коридоре, я сразу заметила эти глаза. Такие же серые, как Крысы, но еще более неотразимые, надменные и открытые. Он вопросительно смотрел мне прямо в лицо. Тяжелые ресницы не шевелились. Крыса некоторое время стоял неподвижно, с сердитым и враждебным видом. Он, конечно, посчитал подобное несанкционированным вмешательством в его личную жизнь. Он явно недоумевал, что мне нужно от его отца.
- Ты идёшь в класс? - спросил я у него. - Я хочу поговорить с твоим отцом. Если вы не против...
Не говоря ни слова, Крыса ускользнул. Снова став маленьким и пугливым.

- Похоже, ему это не очень-то понравилось, - произнёс я с улыбкой.
Мужчина пожал плечами.

 

Я почувствовал странное смущение. Что мне сказать этому молчаливому человеку? Почему я вообще позволил ему подойти ко мне? Я мог бы начать с обычного вступления: «Мне хотелось поговорить с вами о вашем сыне, думаю, что с ним не всё хорошо».

Но мне не казалось подобное правильным. Было бы намного лучше, если бы я сказал: «Не выпить ли нам после школы и поговорить о вашем прекрасном мальчике?»

Но, да - как учитель, я связан определенными рамками и должен проявлять должную осмотрительность.

Поэтому я начал с прямого выпада:
- Вы знаете, что Крыса может попасть в ад?

Выстрел попал в цель. Надменное безразличие исчезло из серых глаз, хотя он угрюмо ответил:
- Он станет таким же, как его отец, и будет намного лучше.

Нет, он не был обычным отцом. Большинство ответило бы: «Что вы имеете в виду, господин?» Или ещё что-нибудь такое же пустое.

Бывают моменты, когда человек мыслит провидчески. И эти редкие моменты могут иметь решающее значение для жизни человека. Я чувствовал, что должен победить этого мужчину, если я хочу чего-то добиться с Крысой. Этот неприступный парень любит подобные пробежки, он может стать моим единственным естественным союзником в битве, которую я намеревался вести за этого маленького серого Крысёныша. Черт побери! он от меня не ускользнет! Я услышал, свой голос, когда заговорил с ним:

- Я считаю, что в этом пареньке есть немного доброты, Фреймут. Вам не следует думать, что это мои сентиментальные излияния, но, когда я увидел, как он подскакивает к вам сегодня утром, я подумал: «Ну, по крайней мере, есть кто-то, кто заботится о нем». Я разочарован тем, что вы уже подводите его. Да, позвольте мне закончить! Дома ваш мальчик - семерка пик [неожиданность, обман, разочарование при гадании на картах]. Нет никого, кто может сказать про него что-то хорошее, и это заставляет его задыхаться в его окружении. Этот клубок недоверия заставляет его убегать. Я хочу попытаться подтолкнуть его на дамбу, потому что мне нравится этот паренёк. Но я ничего не смогу сделать в одиночестве, для этого мне нужны вы. Потому что он любит вас, и вы не позволите ему облажаться, что, прямо скажем, чёрт возьми, прекрасно!

Если бы Маатсёйкер услышал бы от меня подобное, он бы сказал: «Кстати, Брейс, вы думаете, это подходящий тон для общения с отцом ученика?»

И Маатсёйкер был бы прав. Но я был прав больше, что не стал блюсти проформу. Этого человека требовалось ошеломить! А с приглушённым увещеванием подобное было бы просто невозможно. Глаза Фреймута загорелись, когда мои слова достигли его ушей.

На мгновение я испугался, что он развернётся со словами «Идите к чёрту». В тот бесконечно длящийся миг я понял, что проиграл. Я смог бы научить Крысу находить общий знаменатель, и рассказать о том, как убивали Де Виттов в 1672 году, обречённо, в безумии, иррационально ... но тогда через год или около того я бы дружеским толчком столкнул Крысу в грязный бассейн общества, не научив его одной важной вещи: как держать свою тощую шею над водой! К моему облегчению, Фреймут сказал:

-  Вам не следует быть таким самоуверенным, господин. вы ничего не знаете о моих обстоятельствах, не так ли? Думаете, мне весело, что эта забота легла на мою сучку? Он единственный, кто мне дорог, не забывайте об этом!

Во всей этой грубости была пронзительная нотка.

- Возвращайтесь в четыре, чтобы мы могли спокойно всё обсудить, - предложил я.

- Вот и хорошо, - сказал он.

И, небрежно махнув рукой, ушёл.

- Будьте осторожны, - сказал Маатсёйкер, когда я по глупости ляпнул ему, что Фреймут придет ко мне. - Судя по тому, что я слышал, он странный господин. Вердуф из Римской школы сказал мне, что он пару раз сидел за сопротивление аресту и нападение. Ну, яблоко от яблони недалеко падает...

Типично для Маатсёйкера - откапывать такое ядовитое выражение на чердаке старых голландских философских сплетен. Когда класс опустел, вошел Фреймут, как будто здесь ему было самое место. Тем не менее, в этом спокойном появлении не было ничего дерзкого. Он занял живописную позицию на передней скамье, и мы закурили сигары. Он неторопливо прогнал клубы дыма через пустую комнату. Эксцентричный флибустьер, свободный и простой в своих манерах, без тени покорности. Человек, который знал о жизни и мире, хотя и не с самой удобной стороны. История, которую поведал мне без ложного стыда и без особых отступлений отец Крысы, не была приукрашенной. Он ходил кочегаром в море, десять месяцев отсутствовал, затем неделю дома, и снова шесть месяцев в отъезде. Бродяга на море, бродяга на берегу. Шикарная жизнь у топки, самая лучшая жизнь в портовых барах, когда получалось получить увольнительную. Как-то, вернувшись из Рио, он снова навестил ту даму из кафешантана, с которой познакомился примерно с год назад. Она показала ему ребенка в колыбели. И заявила, что это от него. И он – самый настоящий осел! - женился на ней. За эти годы к ним добавились ещё трое детей. Он не чувствовал себя женатым. Ну, в Голландии была женщина, у которой было четверо детей и свидетельство о браке с ним. Или, по крайней мере, он так предполагал. Цис явно от него, можно не сомневаться, он чувствовал это всеми костями. В нём была его кровь. А другие… Что ж, у него их было много на свете. Болезнь выбросила его на берег, и тогда началась вся эта кутерьма. Для брака он не годится. Если плаваешь около двадцати лет и ни разу не стоял на якоре больше месяца, тогда у тебя нет нужды в коттедже с кокетливой бабой. Никакого отдыха, ведь так? Если бы не Цис, он бы никогда не стал бы начинать. Но ему разрешили закурить себя до смерти своей же сигарой - в конце концов, этот малыш и был его рычагом. О, он не всегда был хорошим парнем, и не стоит напоминать ему об этом. Он первоклассный хахаль, мать хорошо проводила с ним время, но заслуживает ли она лучшего? Что это за мать, которая целый день лежит на кровати и позволяет сестре заниматься домашним хозяйством? Он сидит здесь не для того, чтобы позлить эту женщину, но если я хочу узнать что-то о Цисе, то ему придётся немного порассказать о его матери. Ни один ребенок не сможет вырасти нормальным при таком человеке. Когда она со своим толстым телом сидит по ночам в баре, она довольно ласкова со своими клиентами. Но дома у нее в сердце была только желчь. Она никуда не годится!

Через четырнадцать дней его всё достало, и он сбежал. Теперь он был «разнорабочим», как это тогда называлось. Он целый день зарабатывает деньги в гавани, ночует в ночлежке среди разнообразного рабочего люда, и ждёт, когда снова сможет попробовать. Потому что море, господин, черт возьми, было единственным, в чем он нуждается. Он терпеть не может берег, злиться и раздражается.  Он уже дважды устраивался на месяц, потому что связывался с полицейским. Просто он чертовски вспыльчив. А этот мальчик не чужд странностям. Потому что каким бы тихим ни был Цис, он может совершить убийство. Только взгляните в эти глаза. Эти пылающие угольки могут иногда вызывать маленькие чудеса.

Время от времени он видится с сыном. Таился по окрестностям, а Цис обычно бездельничал где-то по улице. Потом он покупал ему мороженое, и они шли в кино, если оно было поблизости. А потом он узнавал из рассказов о доме, что мать Циса снова дала волю нервам, и все такое. По крайней мере, пару раз в неделю Цис отправлялся в угольный сарай, как зимой, так и летом. Ну что за стерва! И, конечно же, этот маленький смельчак, разумеется, давал сдачи. Дома шла настоящая война. Чудо, что придумал этот мальчишка! Вывернул на новый ковёр всю золу из печки! Прожёг в нём большие дыры! С таким джентльменом можно многое пережить!

А теперь, на днях, какой-то шутник припёрся домой из детской полиции или чего-то такого. Но Цис не открыл рта с этим придурком. Молчал, как могила. Этот парень приходил и к нему. Говорил, что не разберёшь, что вы, как обычный человек, не смогли бы его понять. Всё о том, чтобы взбодриться, о полосе поглощения и тому подобном. Он сказал, что Цис устроил пожар на лестничной клетке и что весь дом мог сгореть, если бы сосед по этажу ковырялся бы в носу. А всё началось с того проклятого угольного сарая, где мальчишку заперли на всю ночь.

«Мужик, - сказал он этому защитнику детей, — вытащи этого мальчика из этой ублюдочной дыры». Отправь его фермерам, делай с ним что хочешь, но не оставляй его с этой сукой-матерью, потому что оттуда он отправиться прямиком к чёрту.

Но потом тот тип снова всё испортил, заговорив о естественной связи и о том, что, как отец он должен вернуться домой, и еще о многом другом, за что ломбард не дает ни гроша. Представьте себе - он возвращается к этой женщине! Грядёт непредумышленное убийство с душегубством. Потому что эта женщина притягивает зло из мужчины своей вечной глупостью и тем, что она знает всё лучше всех: сначала я, потом снова я, а остальные могут лопнуть. И чтобы защитить себя, он сбежал. И также как грош является грошом, он бы в гневе придушил её или разбил ей голову топором.

Да, это было немного возвышенно, когда он думал о Цисе, который каждый день, что Бог даровал ему, проводил с этой стервой. И ведь мальчик не сердится. Он упрямый строптивец, который идёт своей дорогой и не сворачивая с неё. Он был похож на костёр с большим количеством углей. Лучше отойти, когда полыхнёт. Странный парнишка, за которого легче волноваться, чем описать это словами. Но, вероятно, я понял, что он имел в виду… К этому времени я уже дал ему спокойно говорить и спокойно записывал. Если бы у такого человека было больше шансов в жизни, из него выросло бы нечто, что мы обычно называем «джентльменом». В его голосе присутствовала мягкая меланхолия. Я подозревал, что у этой израненной жизни есть два полюса: один — это море, другой - Циске. А в промежутках он вел серую жизнь «разнорабочего», проявлявшего свою сварливость в рабочих ночлежках.

- А если бы вы забрали мальчика к себе?! -  спросил я у него без какого-либо перехода.

- Я?!.. - удивился он.

- Да кто еще! У вас была бы цель в жизни, а Циске избавился бы от этого ада. Снимите где-нибудь комнату и позаботьтесь о собственном ребенке. Такого мальчика, конечно, очень легко держать на расстоянии, но теперь покажите, что вы готовы что-то сделать для него, хоть что-то!

Он громко рассмеялся, и его смех эхом разнеслось по пустой комнате.

- Это неплохо! Я воспитываю ребенка! С таким же успехом я мог бы наняться на военный корабль пекарем. Нет, мистер, если вы серьёзно, то вы просто чертов зеленый сосунок!

Вот мы и вернулись туда, откуда пришли. Разговор с отцом Циске не дал практического результата; я пока сам по себе. Крысёныш под моей защитой двадцать шесть часов в неделю, но в неделе сто шестьдесят восемь часов, а мне ещё приходится иметь дело с сорока семью другими детьми. И даже если я каким-нибудь образом уберу повелителя мальчика мистера Франциска Фреймута, то я всё равно не смогу исключительно повелевать его душой. У Крысы также есть мозги, которые должны быть заполнены обычными вещами: Дирк III основал Дордрехт, а Рейн разветвляется у Паннердене и у Вестерворта.

Состояние нынешних знаний Циске значительно ниже нуля. Он до сих пор пишет, не моргнув глазом и не покраснев: «willum krijg foor se fjadag een vies», этим он хочет сказать, что Виллем был в восторге от велосипеда в свой день рождения. Крысёныш - фонетист самого ужасного уровня. Даже Бетье ван Гемерт, милейший ребёнок, но самая последняя дурёха в классе, не делает таких головокружительных языковых ошибок. Это будет тяжёлый труд - затащить его на пятёрки с плюсом примерно через четыре месяца, но я готов пойти на любой трюк, чтобы добраться до него, иначе он попадет в руки Маатсёйкера, и вы можете с таким же успехом отдать часы в ремонт бегемоту, как самоуверенному Маатсёйкеру переучить такого, как Крыса. Со мной этого никогда не случится. Этим Крысёнком сильно пренебрегают. Рыжеволосая дама из Римской школы, вероятно, рассудила: «Чем меньше поворотов, тем меньше столкновений», и позволила ему спокойно сидеть в своей норе, радуясь, если он не объявляет о своем присутствии. Бездельничать было менее рискованно, чем учиться. Обидно, конечно. Потому что у Циске определенно есть мозги. Например, он хорошо разбирается в математике. Вскоре он догонит Герарда Джонкера, номер один в классе. И пока другие заняты отнимающим много времени сложением, Дрикус пересаживается за мой стол, а я сажусь за парту с Крысёнышом, чтобы научить его дробям. И он делает хорошие успехи. В первый раз ему это очень не понравилось. Он скривился и стал походить на злого хищника, в чью клетку впервые вошёл смотритель зоопарка. Он медленно отодвинулся на самый край парты. «Мы не настолько близки», - очевидно подумал он. Также изначально казалось, что он придерживается позиции - человек может жить счастливо, не умев сложить 2Y и % вместе, и в обычных случаях требуется сильный дар убеждения, чтобы внушить десятилетнему мальчику, что без этого знания ему не спастись. А ты даже не можешь поднять настроение этой Крысе шуткой или щипком за ухо. Тогда он сразу решит, что его «склеили». Крыса всё время думает: «Красавчик, ты меня клеишь!» И мне все равно придется подойти к этому Циске со скрещенными руками, если только он захочет иметь с дело со мной. Я поймал Крысу недостойным образом. Долгое время у меня создавалось впечатление, что Янтье Веркерк - особый его противник, взаимная неприязнь с первого взгляда, которая еще больше усилилась из-за того удара Янтье в животе. Более того, этот Янтье завидует, потому что замечает, что я уделяю Циске немного больше внимания. Он не может это переварить.

- Ну, Цис, - сказал я, - давай, мы скинем эти дроби с шеи. Если ты сделаешь все, что в твоих силах, то через нескольких недель ты станешь таким же образованным, как и Веркерк.

Крысёныш не проявил особого энтузиазма, но этот умник Янтье здорово помог мне.
- Он не может! - грубо выпалил он. - Он слишком глуп для этого!

Конечно, мне следовало поставить его в угол, но я хитро заговорил с Крысой.
- Ты слышал это? И ты позволишь, чтобы такое говорили? Подойди и сядь рядом со мной, тогда мы посрамим этого Веркерка!

С мрачной мордочкой он скользнул прямиком ко мне, и мы начали старательно делить яблоки на четверти. Крыса - это сгусток силы воли. Через пятнадцать минут я предоставил его самому себе, и он принялся яростно трудиться над первым рядом сумм, а я сновал между партами, восхваляя добродетельных детей и кое-где отгадывая маленькие пороки. Через пять минут я заметил, что он сидит неподвижно. О, стремление уже пропало?

- Эй, ты уже бездельничаешь? - спросил я.

Он застенчиво посмотрел на меня своими серыми глазами и на несколько дюймов подтолкнул ко мне тетрадь. Без единого слова.

Закончил! Только одна ошибка из-за спешки.

— Вот это по-мужски, Цис! - громко похвалил я. - Гигант! Эй, Веркерк, со своей лисьей хитростью, Кр… Фреймут уже закончил свои подсчеты. Ты ведь не думал о таком?

- Ничего особенного! - презрительно, но с плохо скрываемым разочарованием произнес Янтье.

Крысёныш выглядел довольным, и с тех пор усердно работает над своими дробями. Не могу сказать, что разрешил дело очень деликатно, но результат прекрасный, и я надеюсь добиться того же с голландским. Но не может быть и речи о том, чтобы позволить Крысёнку петь. Нет более сильных контрастов, чем Крыса и Полигимния [в греческой мифологии муза торжественных гимнов]. Я могу представить Крысу в качестве противника Янтье Веркерка, как взломщика (к сожалению, да!), как лучшего математика в классе. Но не как мальчика, который шепелявит, полный страсти «Тихое жужжание, шелест листвы». Когда класс запускает лодку своих голосов скользить по зеркалу озера и блаженно замирает от протяжной красоты мелодии, то Крыса с напряженной мордочкой - «А я в это не верю!» - плотно поджимает губы. Они становятся огненным шрамом на его бледном лице. Он почти не говорит, не говоря уже о том, чтобы петь!

И все же он однажды поверит в это. Только когда Крысёныш, каким бы злым и сварливым он ни был, начнёт подпевать остальным, я достигну своей первой цели. Потому что тогда он станет нормальным мальчиком моего класса и больше не будет чувствовать себя не принадлежащим ему.

И у меня получилось пойти дальше! Я использую всевозможные уловки, чтобы все дальше и больше выводить его из мрачной изоляции. Перед началом уроков я увидел, как он с широко раскрытым ртом уставился на наш аквариум на подоконнике, полностью поглощенный тусклым миниатюрным миром зеленых водных растений и мелькающих рыбёшек.

Похоже, он почувствовал себя застигнутым врасплох, заметив меня стоящим рядом с ним.

- Ты можешь не убегать, если хочешь, - сказал я.

Сначала он удивленно посмотрел на меня, потом застенчиво улыбнулся. Если бы я тогда осмелился, то погладил бы его по макушке. Ребенка, который так ослепительно улыбается, на мгновение коснулось сладкое счастье. Что-то теплое прошло сквозь него, что-то, с чем он не знал, что делать.

Этот бедный Крысенок, этот темный изгой, пережил что-то обычно-приятное, получив цвета от моего Бога, а сколько растоптанных и поруганных жизней вокруг нас, которые мы также могли бы осчастливить чем-то маленьким! Такие крохотные моменты счастья могут бесконечно много значить в человеческой жизни. Сколько есть обиженных взрослых, которые были бы намного солнечнее в жизни, и немного лучше обходились со своими женами и немного приятнее со своими детьми, если бы в юности испытали немного больше сердечности. Поверьте мне - дело тут ни в чём-то большом!

 

Крыса ударил ножом Янтье Веркерка. Вот и всё…

Произошло это в полдень. Янтье подошёл ко мне в коридоре, бледный и взволнованный, в окружении еще нескольких мальчиков. На его левом запястье присутствовала сложная повязка, он, можно сказать, держал на руке разрушительную улику. Как знамя. Но когда он начал заикаться на первых словах своего доклада, Ко Ферставерен опередил его:

- Господин, Крыса порезал ему запястье ножом!..

- Ножом, господин! - добавил Пит Стимен.

- Он совсем распустился, господин! - Карелтье Баак довел до совершенства острые ощущение дня.

Янтье Веркерк довершил всё более чем веским кивком головы. Жестом парламентария он вручил мне засаленную записку, в которой я заподозрил официальное уведомление матери Веркерка.

Я прочёл:
Мой господин, который учит нашего Яна сегодня днем он был ранен мальчиком с ножом я уже была в полиции называющая себя мисс Веркерк

- Заходи в класс, - пригласил я раненого.

Маатсёйкер мог объявиться в любой момент, и мне показалось, что лучше сначала разобраться без него.

Янтье стоял передо мной с видом страдающего от боли мученика. Один раз он взглянул на свою руку, посмотрел на меня и ждал первых слов сочувствия.
- Запястье болит? - спросил я.

- Оно кровит, - жалобно сказал он.

- Это был большой нож?

- Да, сэр - вот такой!

Он указал размер, близкий к ножу мясника.

- И почему Фреймут сделал это?

- Я не знаю, господин!

- Не лги, Веркерк! Ты знаете. Что случилось?

Янтье выглядел очень обиженным. Ему не понравился этот строгий тон. Он ожидал немного жалости, потому что не каждый день случается оказаться жертвой поножовщины. Тогда можно получить право на роль трагического героя с соответствующим почитанием.

Но мне не понравилось лицо Янтье. Оно выглядел слегка хитрым.

- Но он сделал это, господин.

- Ты лжешь, Веркерк!

Я оставил его на минуту, потому что в класс уже входили дети. Они сразу же собрались вокруг Янтье, заворожённые кровавым событием. Уставший от страданий, Янтье Веркерк уселся за свою парту и почти любовно поглаживал перевязанную руку.

Ропот утих, когда вошел преступник, немного бледнее и мрачнее, чем обычно. Было неплохо, что Крыса не прогуливал школу в этот день.

- Разве на доске нет дробей? - обратился я к классу. - Давайте, быстро - за работу!

Они считали точно, неестественно тихо и намного усерднее, чем обычно, когда в класс на всех парусах ворвался Маатсёйкер.
- Итак! - начал он своим звучным голосом, - Что за красивая история! Это и есть предел! Мальчика зарезали ножом! Я никогда прежде не испытывал ничего подобного.

Его лицо покраснело, и казалось, что в его ярких глазах сияет что-то торжествующее.

«Любитель сенсаций! - подумал я раздраженно. - Не лучше ли оставить всё это мне?»

- Я расследую дело, приду к вам в четыре часа, - ледяным тоном сообщил я.

- Ах, так, если… да, да! - довольно неуклюже пробормотал он. - Я надеюсь, что вы не станете терять время зря. Это касается всей школы, вы же понимаете! Это жуткое хулиганство, если говорить об этом в присутствии учеников!

- Спасибо за нужную подсказку, - парировал я. - Но это замечание, конечно, не касается моего класса, если вы его знаете!

С головой, похожий на бакен, он развернулся, но не смог удержаться от того, чтобы не пройти мимо Крысёныша.

- Тебе кое-что будет, негодяй! - рявкнул он. - Ты еще услышишь об этом, дружок!

Только после этого он ретировался. Крыса оставался совершенно неподвижен.

Конечно, это целое дело, если ученики школы атакуют друг друга с ножом. Это перевешивает десятки окровавленных носов, выбитых зубов и рассечённых губ. Даже самый простой складной нож, в конце концов, может явиться орудием убийства. Поэтому, когда я вызвал Крысёныша к себе, у меня не было ни малейшего желания заниматься расследованием этого дела.

- Дай мне нож, - строго сказал я.

Он вытащил из кармана перочинный ножик размером с дециметр. Это было не так уж плохо.

- Разве ты не можешь справиться голыми руками, когда приходится драться? Почему ты ударил Веркерка?

Крысёныш молчал.

- Разве тебе не было стыдно ранить ножом другого мальчика?

Крыса продолжал молчать, но на его лице не имелось никаких признаков стыда.

- Веркерк!..

Янтье с поразительной скоростью оказался рядом со мной. Он определенно не был истощен кровопотерей.

- Расскажи-ка мне, что произошло сегодня днем. Я хочу услышать правду, безо всяких отговорок!

- Ничего не произошло, господин! - пронзительно пискнул Янтье. - Совсем! Только Крыса зарезал меня!

- Кто это видел?

Пальцы Пита Стимена, Ко Ферставерена и Сипа Эйсмы поднялись вверх.

- Сип - сюда! Чем вы там занимались?

- Просто забавлялись друг с другом, господин!

Как и большинство фризов, Сип Эйсма - неисправимый лжец.

- И как забавлялись?

- Как обычно, господин, а потом он рассердился и ударил Веркерка ножом.

- Значит, вы вчетвером дразнили Фреймута?

- Да, господин...

- Господин... Я...

Бетье ван Гемерт, краснея, подняла палец.
- Господин, они бросили Крысину шапку в грязь, и все они пошли за ним, и стягивали с него одежду, а Веркерк всё время дразнил его и толкнул его в спину, я была там, господин. Они дразнят его каждый день!

Мальчик, ответственный за «вызовы», пришел доложить:
- Господин, там к вам полиция.
Его голос звучал торжествующе...

В комнате, закинув ногу за ногу, сидел детектив. Тучный мужчина со светлыми висячими усами как у Одина, слегка обожженными под носом. Комната была полна дыма, а на чернильнице Маатсёйкера лежал пепел и обгоревшая спичка.

- Меускен, - представил сыщик, - из детской полиции.

Он протянул свою большую мясистую руку, похожую на сухую замшу. Когда посыльный сообщил о прибытии полиции, я был ужасно потрясен. Со мной ли всё это?! Но когда я увидел этого веселого колосса, мое беспокойство исчезло. Странно, что такой магический эффект мог исходить от полицейского.

- Могу сказать, что вы учитель Крысы, - бодро начал детектив Меускен. - Мы получили жалобу, пришедшую по почте. Он ударил мальчика ножом, не так ли? Совсем некрасиво. Я знаком с ним уже два года, но это впервые, когда он воспользовался ножом.

- Да, мальчики приставали к нему, а затем он порезал одного ножом, - произнёс я как можно более снисходительнее.

— Это был маленький ножик? - тут же спросил Меускен.

Я протянул ему перочинный нож, который в его большой руке смотрелся как игрушка.

- Этим слона не убьёшь, - оценил сыщик. - Сколько шума люди производят из-за какой-то ерунды!

Словно в доказательство того, что он тоже хочет, чтобы его причислили к таким «людям», вошел Маатсуйкер и тут же пылко заговорил:
- Это очень серьезное дело, детектив! Здесь следует принять очень строгие меры. Если необходимо, отправьте этого мерзавца в дисциплинарную школу!

«И снова этот Маатсуйкер!» Мне захотелось дать ему пощечину. Полицейский взглянул на него и спокойно сказал:

- Во-первых, мне некого отправлять, во-вторых, я даже не знаю, кто вы, и я все еще расследую.

- Я директор школы! - раздраженно рявкнул Маатсуйкер, вероятно думая, что теперь детектив упадет в обморок от страха.
- Я пошлю, чтобы этот Фреймут пришёл сюда.

Маатсуйкеру не следовало проявлять подобную инициативу. Детектив нахмурил густые брови и коротко сказал:
- Если мне понадобится ваша помощь, я вас вызову. Я отвечаю за расследование и сейчас опрашиваю этого господина.

Маатсуйкер сообразил, что не стоит заводить с амстердамским следователем споров о компетентности. Чтобы не потерять лица, он высокомерно заявил:
- Я думал, вы оцените сотрудничество с директором школы, мне очень жаль, что я ошибался.

- Я очень ценю его, - заметил Меускен между затяжками. - И не могли бы вы прислать мне жертву этого ужасного ножевого ранения?

Маатсуйкер ушел, позволил использовать себя в качестве мальчика на побегушках.

- Ну, он ещё тот задира, этот Крысенок, - продолжил Меускен, как будто не он только что отшил директора школы. - Постоянный посетитель нашего отдела, но, между прочим, неплохой паренек. Слегка горяч, а? А тот мальчик сильно ранен?

— Это почти невозможно, но я еще не смотрел на рану, - ответил я.

Раненый в смущении вошел в комнату, и Меускен сразу же активно ринулся в бой.
- Садись, братишка! - сказал он Янтье Веркерку. - Сюда, в это кресло. Ты, должно быть, очень ослаб из-за ужасной кровопотери. Тебе там удобно, овечка ты наша? А если дядя посмотрит на ранку? Нет, не ной, это займёт всего лишь секунду. Боже мой, что за простыню навертела твоя мать!

Толстые пальцы быстро стянули ткань с запястья, после чего сыщик прикрыл рот рукой. Меускен был полон сострадания и негодования. Когда повязка была снята, мы увидели смехотворную царапину не больше дюйма.

В ужасе детектив воскликнул:
- Чёрт возьми, это совсем не детская работа! Как ты это терпишь, мальчик! А в больницу не отвозили? Безответственно со стороны твоей матери. Играть с жизнью этого ребенка! Это выглядит некрасиво! А болит по-прежнему сильно?

- Уже меньше, господин, - пискнул Янтье.

Меускен мастерски продолжил комедию. Мне было очень трудно сдерживать смех перед изумленным лицом Янтье и серьезными глазами массивного сыщика.

- Где этот подлый ублюдок, который так поступил с тобой? А ты ведь ничего не делал? Ты, как порядочный мальчик, послушно шел домой, и внезапно этот жестокий негодяй набрасывается на тебя с огромным ножом — это был вот такой нож мясника, правда? - а затем режет тебе запястье, кровь брызжет во все стороны. Вот как все было, правда? Посмотри на меня…

Янтье начал что-то подозревать. Он почувствовал, что его разыгрывают. Он смущённо глянул на меня, затем на Меускена, который небрежно играл с ножом Крысы.

- Бетье ван Гемерт, должно быть, солгала про все, не так ли, Веркерк? - спросил я, отвернувшись. - Не ты бросил шапку Фреймута в грязь, не ты ударил его по спине, не ты обзывал его, и очевидно, неправда, что ты приставал к нему несколько дней...

Детектив Меускен вскочил со стула. Он выронил нож и воздел руки к небу.
- Что я слышу?! - воскликнул он в ужасе и испуганно посмотрел на Янтье. - У тебя... нет, не может быть!.. у тебя была его шапка... и ты его дразнил? О-о-ох! Если комиссар это услышит! Он очень расстроится!

Янтье внезапно громко заплакал. С блаженного рая мученичества он был низвергнут в ад поношения. Детектив продолжал в отчаянии:
- Изводить маленького мальчика, пока он не даст сдачи, а затем бежать в полицию! Комиссар будет в ярости, и тебе придётся пожалеть об этом! Самое ужасное в этой истории то, что…

Янтье плакал все сильнее и сильнее. Я сделал знак Меускену, что этого достаточно. В конце концов, я был не совсем чист, потому что фактически настроил этого честолюбивого Янтье Веркерка против Крысы всеми этими дробями и всем остальным. И ему было очень некомфортно, что скоро придется возвращаться в класс заплаканным и видеть все эти любопытные, недоумевающие взгляды в свою сторону.

- Есть ли в школе аптечка? - спросил Меускен.

Я вынул ее из шкафа, и он наложил крошечный пластырь на царапину Янтье, затем осторожно свернул мамину повязку в рулон и сказал:

- Положи эту простыню себе в карман и скажи своей матери, что полиция наложила на рану пластырь. Теперь всё как положено. И не дразни больше Крысу, потому что тогда тебе придётся столкнуться со мной, маленький негодник.

Янтье выглядел каким-то голым с этой маленькой полоской пластыря на руке. Я дал ему воды, а детектив сказал:

- Ну, этот парень определенно может вернуться в свой класс, не так ли, господин? А там пусть скажет Крысе, что его ждет «дядя Меускен».

Малыш Янтье выскользнул вон, а Меускен с недовольным видом взглянул на меня:
- Вы помешали такому представлению!

- Ха, а вот и Крыса! - весело воскликнул детектив Меускен, когда Циске вошёл в комнату. — Вот и мы, верно?

Крыса поднял на него свою небольшую голову и продемонстрировал улыбку, которая хоть и была кислой, озарила его серьезное лицо. К моему полному удивлению, он подошел к Меускену и пожал ему руку. Детектив на мгновение задержал его грязную лапку и произнёс своим глубоким голосом:

- Не очень-то хорошо, скажи, что мне придётся пойти прямо к господину Ван Луну с сообщением: и снова это Цис Фреймут, Циске порезал ножом своего приятеля, разве для этого мы с тобой провели столько времени? На твоём месте я бы немного смутился.

Комик сейчас перешёл к серьезной роли, и эффект не заставил себя долго ждать. Крысёнок вспыхнул и быстро забормотал:
— Это не мой приятель! Этот мальчик издевался надо мной с тех пор, как я здесь в школе и…

Мне было жаль, что Меускен прервал его. Мне очень уж хотелось услышать, как говорит Крыса. Но полицейский педагог прервал его:
- А потом ты думаешь: знаешь, что - давай-ка я возьмусь за свой нож! Ещё немного, и ты возьмёшься за револьвер, пушку или ручную гранату!

— Это был такой замес! - извинился Крысенок. - И крови почти не было!

- И тебе пришлось драться, и мы сделаем это снова в следующий раз, верно? - усмехнулся Меускен.

- На деле учатся! - Крысенок слегка прищурился.

У меня не сложилось впечатления, что его сердце раздирало раскаяние.

- И, если он снова станет приставать ко мне, ему не поздоровится, - сказал мальчик.

- Но и ты не без греха! - перебил я. - Или ты думаешь, что мы просто на этом закончим! Мальчикам, которые бьют ножами, не место в школе, понимаешь?

Похоже, что я вмешался в разговор между хорошими приятелями, не спрашивая! Сразу же его лицо застыло и стало походить на маску. Он не ответил, и я почувствовал, как во мне закипает негодование. Этот Крысёныш похож на мимозу. Как только я пытаюсь прикоснуться к нему, его листья закрываются. Я позавидовал Меускену, у которого так легко получалось установить с ним контакт. Когда сыщик что-то говорил ему, Крыса превращался в обычного негодяя, который прекрасно знает, что совершил нечто плохое. Я, должно быть, был редким дураком из школьных учителей, хуже того детектива, который обращался с Крысёнышем с отеческой строгостью и чьи слова, очевидно, производили впечатление.

- Я напишу большой письменный доклад господину Ван Луну, - сказал Меускен, - и ты ещё услышишь об этом, ты, маленький головорез. А теперь молнией в свой класс или я намылю тебе шею...

Есть ли способ справиться с Крысёнком? Может, я слишком осторожничаю? Может, такое встряхивание станет менее неприятным, если отнестись к нему непредвзято? Может, он чувствовал, из-за моей манеры учить, что я слишком наседаю на него?

— Вот и всё - сказал Муйскен, надевая свою неряшливую шляпу. - Дело сделано. Ничего особенного, но я все равно сообщу об этом судье по делам несовершеннолетних. Он должен знать, что эта маленькая заварушка не имеет продолжения. Конечно, всё закончится выговором и сойдёт ему с рук.

- Вы доставите мне огромное удовольствие, - остановил я его у двери. - Если расскажите мне немного об этом Крысе. Он уже месяц в моём классе, а я по-прежнему ничего о нем не знаю. Что у него на уме? Этот мальчик для меня загадка. Я не могу выудить из него ни слова. Он заползает в свою раковину, когда я пытаюсь поговорить с ним.

Меускен разгладил свои усы как у Одина.

— Это будет не так-то просто, - сказал он. - Послушайте, господин, он достаточно открыт только для меня и мистера Ван Луна. Мы вроде как часть его мира. Да, этот Крыса - настоящий маленький бандит, живущий на улице среди грязи. Таких много, а? Но он не такой выродок, как другие. А на самом деле умный, хороший парень, который не так-то легко сдаётся.

 

- Я уже дважды приходил по делам о вандализме, один раз из-за поджога и один раз из-за довольно-таки серьезного нападения. И если тщательно расследовать все эти случаи - а мне это доставляло удовольствие, потому что мне нравится этот Крыса, - то все они являлись местью. Кроме одного раза. Он тогда украл, но в ближайшее время не станет делать этого снова. Но стоит признать, что через два года он может заработать судимость. Что ж, Крыса готовится к этому, вот и всё. Его мать, из-за которой не стоит убиваться, и отец, ходок по проституткам - не настолько плохи, чтобы лишать их двоих родительских прав, если вам действительно жаль этого парнишку. Вот как я вижу сегодняшний случай. Мальчишки, дразнящие и изводящие его - может, просто посмотрели какой-нибудь злой фильм – а он всё держал в себе и оп-па! - тычок ножом. Другой бы мальчишка убежал бы или пожаловался своему учителю, но Крыса из другого теста. Он сам всё решает.

- Но как вы объясните, что он так закрыт для меня? - спросил я.

- Вы ведь принадлежите к другому миру, не так ли? Он может быть свободным только «среди нас». Как только он высовывает нос из-за двери этого мира, он становится чертовски молчаливым. Если между его миром и нашим будет построен мост, мы куда-нибудь доберёмся. Я не могу этого сделать, потому что работаю в полиции, а она - часть его жизни. Ему не очень повезло с семейным опекуном. Хороший человек, но зануда, который просто не понимает такого мальчика. Это нелегко, я это чувствую. Он провел три недели в исправительном доме. Это было после той небольшого выходки. И за те недели он не издал ни звука. Буквально, ни разу не открыл рта! Вот это Крыса, правда? Большинство детей плачут, когда их приводят в исправительный дом, или они плачут, когда им приходится выходить оттуда. Это ведь неслучайно, правда? Но наш Крыса молча зашёл туда и молча вышел. Как факир, который на неделю или около того закрывается от внешнего мира. Директор дома, господин Арнольди, кстати, человек разумный, написал об этом целый отчет.

Вам интересно, что делали с такими парнями в старые времена? Обычно такие озорные пострелята становились адмиралами или кем-то в этом роде, но сегодня для этого нужно знать математику. В любом случае, посмотрим. Доброго вам дня, господин, и если я вам понадоблюсь, вы можете связаться со мной в участке...

Поднимаясь по лестнице, я чувствовал себя усталым. Я неохотно вошел в свой класс. Эти моменты знакомы каждому школьному учителю. Вы видите эти четыре ряда по двенадцать детей, которые на самом деле образуют сорок восемь различных персонажей. Нет двух одинаковых. И все же они делятся только на несколько основных групп. Болтуны, ослы, создающие проблемы, кроткие, шустрые, лжецы… Вы относитесь к этой мешанине, как к куску теста. Вы разминаете его и пытаетесь придать ему форму. Но настоящее воспитание – это забота семьи. А что из этого получается? Пользуйся носовым платком, не чавкай во время еды, не перебивай взрослых и прикрывай рот рукой, когда чихаешь.

Вы не хотите муштровать и не можете воспитывать, это безнадежно ...

Когда я вошел, Крысёныш стоял в углу.
- Я бы повыгонял этих придурков - прошептал один из моих питомцев. - Он же ничего не сделал...

- Ну да, конечно, - произнёс я.

Может, этот мальчик был прав.
Зарабатывать тридцать гульденов в месяц, а ещё быть педагогом…
- Уберите все и откройте тетрадки для чистописания! - приказал я.

Я оставил Крысу стоять.

Если бы я сам этого не знал, то глаза детей ясно говорили мне: «С вами что-то не так» ...

Класс обладает сочувствием, класс никогда не обманывает. Вы снова и снова будете испытывать чудо массовой психологии. В совокупности ученики обладают отзывчивостью, в то время каждый по отдельности отдалён от неё на многие мили.

Сам я считал, что остаток дня провёл «как обычно». К тому же чистописание - это не урок, требующий от личности предельного напряжения. Ученики послушно садятся и заполняют свои тетрадки, а вы исправляете, то тут, то там. Кстати, пока ходишь между партами или что-то исправляешь, обычно это самые спокойные полчаса.

Но в тот день было напряжённое настроение, стояла ужасная тишина, и всегда был кто-то, с любопытством глазеющий на меня, и пытающийся понять, что происходит.

Я же был просто подавлен и устал, тосковал по своей комнате, по своей трубке, по чашке чая от хозяйки и по приезду Суус. Она единственная, с кем я могу обсудить свои затруднения, и тогда от нее начинает исходить такой благотворный для меня подъем.

Но я не хочу просто закрывать это дело. Ещё предстоит урегулирование с пятью господами, прямо или косвенно причастными к этому делу с «ножом».

Мне еще было не ясно, как поступить, пока оставленные после уроков ученики тихо сидели в пустом классе. Я отослал Янтье Веркерка и Крысу в коридор, чтобы разобраться с тремя другими одним махом. Я немного надавил на их чувство чести, заявив, что это не дело - дразнить одного мальчика всем скопом, и выдал им несколько дополнительных заданий на следующий день в качестве наказания. Всё понял, кажется, только Сип Эйсма. Этот простой фризский мальчик понимающе смотрел на меня своими ясными голубыми глазами. Этот Сип чист, как золото - из тех натур, которые не способны на нечестность, прекрасный мальчик. Двое других вели себе немного лицемерно, и я был уверен, что они вскоре будут шипеть в коридоре на эту «тухлую Крысу» и «гнилого парня».

Янтье выглядел очень обиженным, когда вошел в одиночестве. Закололи ножом, а потом ещё и оставили после уроков, это что-то невообразимое! В этом мире больше нет справедливости ...

Я сказал ему, что, конечно, очень некрасиво со стороны Циса Фреймута - колоть ножом, но он сам спровоцировал это своим трусливым издевательством, и что с этим нужно заканчивать, иначе может аукнуться. А потом, что за чепуха - наматывать на царапину целую повязку! Неужели его мать не могла прийти ко мне? Почему в это дело вмешали полицию? В школе мы можем решить всё сами. Так или иначе, устраивая его матери заочный нагоняй, я был уверен, что Янтье всё в точности передаст. Он также получил три штрафных задания. А затем пришёл черёд Крысы ...

Мой разговор закончился полным поражением, словно я говорил со стеной! Я очень разволновался, что всегда глупо. На детей нужно гневаться с холодным сердцем, но зачастую вы злитесь на самого, и этот гнев выливается на ребенка. И после такой демонстрации бессилия ты становишься язвительным, уставшим от всего. Как я завидую этим педагогам из учебников, у которых на все вопросы есть ответы! Боже мой, как я сражался против этого Крысёнка! Я хотел начать спокойно и рассудительно, не так ли? Заявить ему, что совершенно неуместно колоть мальчика ножом, изображал из себя друга его отца, пытаясь построить тот самый «мост», о котором говорил детектив. Но я сразу же понял по его лицу, что он заставит меня поболтать. Хуже того - в его глазах светилось торжество! Если бы только этот Веркерк не предстал перед ним несчастным, со своим дружелюбным лицом и маленьким пластырем на запястье. Ведь он же был прав, хотя бы на мгновение, когда ткнул его ножом? А что там этот парень говорит, его забота… Нет, приятель, - подумал я, - ты не ускользнёшь! Ну я и выдал ему в полной мере. Я был близок к тому, чтобы схватить его за шкирку и потаскать по классу. Вот как я был зол. Почему?..

Потому что я не мог с ним справиться!

Пока я болтал как сумасшедший, я сам себя отчитывал. Идиот! Не будь таким безнадежным! Разве ты не видишь, что этот несчастный мальчик просто развлекается тем, что так легко подцепил тебя на свою удочку! И чем больше я это замечал, тем ужаснее он мне казался. Крысёныш неподвижно уставился на чернильницу на моем столе. Ему было всё равно! Он был сильнее. Он удобно устроился в своем бетонном каземате, и пусть этот ураганный огонь изливает свой гнев снаружи, он останется неуязвимым, огородив себя защитной корой вокруг своей души.

Я использовал слова, значения которых десятилетний мальчик даже не знает. Подобные мальчишки из трущоб говорят на совсем другом языке. Чтобы заставить его по-настоящему понять вас, вы должны хотя бы раз рыкнуть: «Ты, мерзавец! Господи, какого чёрта ты взял в свои руки нож, ты, маленький недоносок?!» По крайней мере, он бы понял то, что имеется в виду. Но я слышал, как употребляю такие выражения, вроде «тошнотворного субъекта» и даже «куска нечести», и множества других парламентских выражений, значение которых полностью ускользает от него.

Мой поток слов носился над ним, не поднимая волн, а Крыса продолжал глазеть на эту дурацкую чернильницу. Это был настоящий ад!

Наконец я схватил его за руку и выгнал из класса.
- Убирайся из моих глаз, негодяй! - воскликнул я. - Я больше не могу тебя видеть!

Он неспеша подошел к вешалке. Я выпил стакан воды.

Затем в класс вошел Маатсуйкер. Этого ещё не хватало!
- Ну, Брейс, - начал он весело, - проходя мимо, я услышал, как вы разговариваете с этим Крысой. Вот это спектакль! Дайте ему почувствовать, что здесь ему ничего не сойдёт с рук!..

Я изо всех сил старался не рассмеяться ему в лицо!

Шагая домой, я принял решение. Я больше не хотел напрасно тратить усилий на Крысу. В любом случае, это безнадежно. Он изводит мои нервы, никак не показывая, что его что-то трогает.

В конце концов, я должен подумать о себе и своем будущем. Я борюсь с французским, и просто не могу выучить passe Defini, когда думаю об этом Крысе. Либо одно, либо другое. Может ли Крыса как-то помочь мне с MULO [«более продвинутое начальное образование» - одна из систем образования в Нидерландах]?

Я школьный учитель, а не пастор. Я буду выполнять свой долг, но никто не может ожидать, что я представлю господина Крысу дорогому обществу в качестве примера праведности. Я научу его дробям и притокам Мааса, буду держать его в узде в границах в школе, а остальное меня не волнует.

Почему я должен брать на себя обязанности этой матери-вертихвостки? Или заботы его отца? Могу я помочь, если его семейный опекун этакий психолог-дилетант уровня горничных?

Им бы стоило просветить меня побольше.

Баста!

 

Уже неделю в классе не происходит ничего особенного. Мы упорно работаем над дробями и должны приложить все усилия, чтобы добраться до истины. Дроби - это камень преткновения учебной программы. Есть умные дети, у которых в голове внезапно появляется какой-то знак, когда им нужно прибавить дроби. Они не видят его перед собой, и вы должны быть счастливы, когда они, в конце концов, начинают делать это механически.

Кровавый инцидент между Янтье и Циске, наконец, преодолен. Он волнует теперь только Маатсуйкера. Тот болтает о нём «в курилке», но, когда он заговорил об этом в третий раз, Мирстра положил этому конец.
- Давайте не будем суетиться из-за такой ерунды, - сказал он, зажав извечный сигаретный окурок в коричневых зубах. - Подобное случается в каждой школе.

- Ерунды?! - взвился Маатсуйкер. - вы это называете ерундой?! Я продолжаю думать, что это очень серьезный случай, когда мальчики режут друг друга ножом, и в моей школе я такого совершенно не потерплю!

- Сделайте мне одолжение! - попросил Мирстра. - Над одним мальчиком издевается кучка этих малолетних оторвышей, и он царапает одного из них игрушечным ножом. Стоит ли мне расстраиваться из-за этого? О, перед классом я разыграю впечатляющую комедию. Я приму грозный вид, прочитаю трогательную проповедь и накажу кого-нибудь, но, в конце концов, всё забуду. Если мне пришлось бы поднимать такой шум о каждой подобной выходке вне школьных стен, я бы за год впал в детство. Да, Маатсуйкер, не смотрите на меня так озадаченно! А я не хочу выйти из школьных стен помешанным школьным учителем. Расскажите об этом деле обычным людям, с которыми вы играете в карты дома. Вы знаете, что они скажут?.. «Ну, эти мальчишки всё равно что злые обезьяны - я предложил бы их выпороть». И если вы станете объяснять им, что это в действительности «очень серьезный инцидент», то они подумают: «Боже правый, что за болван! Настоящий школьный фрик!»

- Вы должны интуитивно понимать, что мы редко обсуждаем наши школьные дела с другими. Потому что мы думаем, что эти «посторонние» в любом случае не поймут внутренней природы этого, но, по сути, потому что мы бессознательно стыдимся этой своей несвоевременной детскости.

- И я слышу это от Мирстры! - презрительно парировал Маатсуйкер. - Если все мы будем придерживаться таких специфических взглядов, тогда…

- Тогда внешний мир будет считать нас немного более полноценными, сказал бы я, - доброжелательно добавил Мирстра. - Я до четырех часов работаю школьным учителем, а в свободное время по возможности веду себя как нормальный человек. И это только приносит пользу моей работе как учителя!

Такие дебаты словно вкус сахара на моем языке! Изредка Мирстра вырывается на свободу, и тогда все мы наслаждаемся его острым умом - за исключением его жертвы. Он, бесспорно, является лучшим учителем среди нас, хотя Маатсуйкер считает, что у него «бардак» в классе, и даже в чём-то прав. Потому что Мирстра спокойно уходит на летние каникулы, хотя его доска еще полна нерешённых примеров. Там всегда валяются тетради, и в его классе никогда не бывает тихо. Там есть смех, но есть и работа, и его мальчики считают его «большим учителем».

Когда на школьном собрании заговорили о «Слойде» [шведская система образования с обучением ремеслу, например, резьбе по дереву], он спросил, когда мы будем учить детей избавляться от похмелья. Мирстра - самый трезвый тип, когда-либо стоявший перед классом. Но случайно мы узнали, что этот человек с непривлекательным лицом никогда не бросает своих учеников. Однажды в субботу днем он поехал в Ларен навестить девочку, лежащую в санатории с тяжелым туберкулезом. Этот ребенок умер, и я до сих пор вижу, как побледнел Мирстра, когда её мать сказала ему об этом в коридоре.

- Когда похороны? – только и спросил он. Но позже его жена рассказала, что он не произнес ни слова за весь вечер, молча уставившись в одну точку. После того разговора о Крысе он на мгновение взял меня за руку.
- Брейс, - сказал он по-отечески, когда мы остались вдвоём, - конечно, я знаю, что вы достаточно опытны, чтобы заниматься своим делом, но, как старик, я не оскорблю вас хорошим советом, правда? Этот Крыса, конечно, для вас непростая задача. Этот паренёк - сгусток вражды и недоверия. Я как-то понаблюдал за ним: он рисуется, этот мальчик. Всю его жизнь взрослые гоняют его, и он, вероятно, испорчен больше, чем вы можете исправить. Как вы поступили с ним в деле с этой поножовщиной?.. Маатсуйкер за глаза похвалил вас за хорошую взбучку, и тогда, честно говоря, я пришёл в ужас...

- Я выложил ему напрямик, что было у меня на душе, - признался я, - по крайней мере, на словах.

- Этого я и боялся, - задумчиво произнёс он. - Значит, вы были очень взволнованы. Что ж, каждый делает это в соответствии со своей натурой. Понимаете, я бы отнесся к этому делу немного иначе, - что-то легкомысленное промелькнуло на его морщинистом лице.

- Как же?.. - с любопытством спросил я.

- Что ж, для ваших педагогических ушей это может показаться ересью, сын мой, - ответил он с легкой улыбкой. - Для начала я бы отругал эту мамашу так, чтобы ей стало не до веселья. Как этой тетке хватило ума заявить в полицию по такому поводу? Я знаю эту истеричную склочницу, у меня в классе было три ее плода, один сумасшедшее другого. Они все такие же, как их мамаша! И я позволил бы этому парню показать свою рану всему классу. Тогда бы все мальчики увидели, что это за чушь

- А Крыса?..

- Я бы отругал его. Но после школы я отвел бы его на мгновение в сторону и сказал: «Послушай, друг, я знаю, что эти мальчики приставали к тебе, и очень хорошо понимаю, что ты постоял за себя. В этом ты прав. Но в будущем делай это голыми руками. А если они все же снова начнут тебя доставать, ты просто изобьёшь их до полусмерти. От моего имени! Но не с ножом, потому что ты еще слишком юн для этого, маленький забияка». И тогда этот Крыса подумает: «Чёрт возьми, этот парень не так уж плох... Вот уж не ожидал от этого прощелыги!» А это именно то, что вам нужно. Сначала вам нужен ребёнок, а потом вы сможете его изменить. И вы не доберетесь до Крысы до того, как он почувствует... да, как бы это сказать, чтобы вас это не слишком потрясло, - до того, как он убедится в вашей солидарности. Послушайте, его отец любезно бы добавил: «Парень, ты ещё здесь, и на волоске от того, чтобы взять в лапы нож? Бей их до полусмерти, но делай это голыми руками, тогда они не смогут тебя тронуть!» Это язык, который понимает Крыса, и вам следовало бы сказать что-то подобное, хоть и перефразируя это словами школьного учителя. Тот разговор с Фреймутом, о котором вы мне рассказывали - тогда ведь всё получилось. Тогда вы на мгновение забыли, что вы на самом деле порядочный господин. И что в результате? Вы убедили этого парня, и он захотел поговорить с вами. Но с Крысой вы были школьным учителем - а это всегда плохо...

По-дружески попрощавшись, он отправился в свой класс, где собралась языческая банда.

 

Я уже честно признался Суус, что у меня появился конкурент: Бетье ван Гемерт.

Да, мне нравится эта девчушка! Она слишком глупа, чтобы танцевать перед дьяволом - вот уж чего я никогда не понимал, так зачем это здравомыслящему человеку проявлять свои хореографические таланты перед Мефистофелем? Но Бетье явно глупа. Самое смешное, что нехватка мозгов совсем ей не мешает. Она любит болтать и любезна. Откровенна и честна: «Да, я очень, очень глупа!» Например, подходит очередь познакомить Бетье с географией. Это должно случаться время от времени, не так ли? Вы не всегда можете оставлять такого ребенка заплывать жиром на месте и конфузиться. «А теперь черёд нашей Бетье!» - весело говорите вы. – «Выходи к доске, девочка!»

Класс посмеивается и усаживается поудобнее, заранее радуясь грядущим несуразицам Бетье. С Южной Голландией всё в порядке. Мы находим Боскуп и Альблас-сердам, север и Тиенгеметен - все, что нормальный человек склонен забывать, как только он бросает школу. На протяжении всего урока Бетье выглядит как мать, глядя по сторонам с дружелюбной улыбкой, как будто ей действительно нравится, что все эти дети так стараются и так хорошо подготовились к этому дню.

Но теперь она сама должна в это поверить. Она мило смотрит на меня своими голубыми кукольными глазами. «Что за шутник, - думает она, - зачем он меня вызвал?!» Вообще-то это глупая шутка, но если ему это нравится, то так тому и быть ...

- Бетье, ты видишь эти две большие красные точки на карте? - вежливо спрашиваю я.

- Да! - кивает Бетье, радуясь, что может доставить мне удовольствие. Показать их мне?

- Покажи, деточка!

Указка начинает свое запутанное путешествие где-то в Северном море, но после долгого плутания оказывается в Лейдене. «Нет, Бетье, вон та большая точка внизу!» Бетье не понимает. Эта точка ведь тоже красная, верно? Она вопросительно смотрит на меня, и я галантно помогаю ей добраться до Гааги. «А как называется этот город, Бетье?» Еще один изумленный взгляд на меня. Город?.. О чем, черт возьми, он говорит? Класс смеется. Вот Бетье даёт!

Бетье чувствует, что от нее чего-то ждут. Она должна ответить. И, после всего, чтобы не показаться неприветливой, она говорит с милой улыбкой: «Монде!..»

Класс хохочет! Монде… вот это даёт! Как у Бетье вырвалось «Монде»? Почему не «скатерть» или «чернильница»? Возможно, смутное воспоминание об «Эйссельмонде» все еще витает где-то в глубине ее мозга. Также может быть, что это как-то связано с «устьем Рейна» или, возможно, с «Монтфортом», но, во всяком случае, вероятно, это имеет какое-то отношение к той странной картине, полной крапинок, полос и цветов, в которых никакой нормальный человек не разберется. «Нет, Бетье, - терпеливо говорю я, - вот это Гаага, дорогая. Покажи снова на Гаагу» ...

Указка отправляется в Роттердам, и класс снова развлекается. Затем она опять уставляется на меня своими преданными глазами и улыбается. «Ах, господин, - говорят эти глаза, - я бы хотела сделать это для вас, но не могу. Вы ведь понимаете, не так ли?»

И вот это самое прелестное дитя моего класса снова занимает своё место за партой, в то время как другие все еще наслаждаются этим «Монде», которое становится шуткой этого утра. Бетье выглядит счастливой. Как хорошо, что она подарила всем этим детям столько приятных моментов!..

И все же Бетье ван Гемерт та ещё штучка. Она - дневной дежурный в классе, и ее особая забота - ухаживать за цветами на подоконнике. Никогда еще классная флора не была в таком надлежащем состоянии с тех пор, как она посвятила ей свое внимание.

И учительница рукоделия однажды спрашивает меня:
- Скажите, как там эта Бетье ван Гемерт из вашего класса?

- Самый тупой и милый ребенок на свете, - приходится мне ответить.

- Да, - сказала она тогда, - девочки сказали мне тоже самое, что она самая тупая, но у меня она самая умная из всех. Просто фантастика, как этот ребенок справляется. И она отвечает за всех остальных девочек!

Итак, наш Господь дал Бетье талант, большое сердце, пару умелых рук и милое личико. А нужны ли ей еще ясный ум и железная память, чтобы стать счастливым человеком? Читать и писать она умеет. Бетье ван Гемерт переживёт! Мне только нужно убедиться, что она не застрянет в школе на всю жизнь. Школа — это просто учреждение для культивирования готовых знаний. Каждый должен научиться «идти в ногу со временем», и как только я начинаю предъявлять интеллектуальные требования к Бетье, она тут же замирает на месте, становясь глубоко несчастной. Это уже случилось с ней раньше, и если бы я позволил ей раздвоиться, тогда она была бы на два года старше своих одноклассников, и оказалась бы в классе Маатсуйкера, который счёл бы такого глупого ребенка позором своей школы. О, какое несчастье он устроил бы Бетье своим громким голосом и хладнокровными издёвками.

И не поможет, если Бетье будет усердствовать с уроками. Нет никаких сомнений в том, что она сможет, в конце концов, найти Гаагу или разделить 1939742 на 397. Но стоит спросить: для чего это вообще нужно? Позже Бетье станет милой матерью своих детей и подарком от Бога своему мужу. Никто не станет уважать её меньше, если она не сможет после обеда рассказать о фазах луны.

И еще кое-что: я не хочу скучать по Бетье! Каждый раз мне доставляет удовольствие видеть её аккуратное, доброе личико. Мне просто нравится эта маленькая глупая дурёха, когда она ходит по классу с лейкой и тряпкой. Она наша дева-военнослужащая. Как чудесно она может злиться, когда эти мерзкие мальчики натворят беспорядок своими грязными ногами. Тогда я понимаю, что позже она будет также гневаться на своих собственных детей, и я также знаю, что эти дети будут любить свою мать.

Разве не за поцелуем она так внезапно прыгнула в нору за Крысой?

Чувство справедливости Бетье было оскорблено. Она своими глазами видела, как эти мальчики дразнили Крысу, и ей просто невыносимо было видеть, как они перекладывают вину на него за то, что он защищался. Это было подло, и учитель должен об этом знать! Она никогда не доносила, никогда не приставала ко мне со льстивыми предложениями. Но когда возникла угроза несправедливости, чистейшее существо моего маленького отряда спонтанно встало на защиту преследуемого, оклеветанного, одинокого - Крысёныша.

Я не откажусь от такой жемчужины. Я просто не смогу без неё! Даже если придется не оставить камня на камне, и даже если мне придется для этого совершить самый скандальный подлог в письменной форме, Бетье всегда получит такой табель, в котором все её оценки будут удовлетворительными. И если Маатсуйкер расшумится по этому поводу, то я объясню всё Мирстре.

Я уверен, что тогда он поддержит меня на школьном собрании.

 

Крыса стал понемногу оттаивать... Это комплимент моему педагогическому таланту - лед начал таять с тех пор, как я стал с ним менее настойчивым! Учитывая все обстоятельства, это не такое уж чудо. Дети - самоназначенные воспитатели детей. Они составляют закрытый коллектив по отношению к взрослому миру, который по понятным причинам недоверчиво относится ко всем этим попыткам «вывести их на трудный жизненный путь».

Представьте себе, что вдруг возникло поколение людей, в полтора раза больше нас, немного умнее и опытнее, но и немного дальше от природы, чем мы есть. Если бы эти люди поставили перед собой задачу переделывать наш характер, направлять наши действия, вмешиваться в наши игры и критиковать все наши поступки, разве бы мы сказали тогда между собой: «Какие же они мудрые, эти добрые великаны?!» Нет, мы бы интуитивно сопротивляться их усердию. Но когда дети поступают так в отношении нас, мы называем их упрямыми, дерзкими и непослушными.

Мы поступаем мудро, если как можно меньше вмешиваемся в этот детский мир. И если мы должны слегка возглавить его, то не должны приводить отношения в этом обществе к стандартам «взрослых». А должны попытаться понять этих маленьких человечков в их яростных реакциях и спонтанных порывах. Зачастую это природный народ живёт по гораздо более чистому закону, чем мы. И чем меньше мы вовлечены в их мир, тем меньше вероятность того, что мы попадём в неловкую ситуацию.

Я искренние приложил все усилия, чтобы ввести Крысу в наш класс. Я поставил себе такую задачу. Но с того момента, как я в мрачном настроении решил позволить ему вариться в своём котле, все пошло намного лучше! Это произошло потому, что мою задачу взяла на себя Бетье ван Гемерт. Эта глупышка Бет достигла в десять раз большего, чем ее красивый учитель!

Бетье заботится о цветах, а Крыса - об аквариуме, и в этом убогом уголке природы в нашем довольно обшарпанном классе они нашли друг друга. Я видел, как Крыса принёс лейку и передал её Бетье. Он подождал, пока она польёт увядающую герань, которая является ее беспокойным ребенком, а затем ушёл, чтобы наполнить лейку. Но потом он пролил воду, чем и провинился.

- Давай, мальчик, принеси швабру из чулана в коридоре! - прорычала Бетье. - Посмотри, какой беспорядок!
И Крыса не был бы так хорош, если бы ему не пришлось как следует вытереть эту лужу.

Я тайно наблюдаю за этой парочкой. Было приятно видеть, как Бетье ван Гемерт принимает вид занятой домохозяйки, в то время как Крыса стоит рядом с ней как нашкодивший ребёнок, уставившись в пол. Я поймал себя на том, что мне смешно. Крыса попался!

Эй!.. Разве это не тот парень с ножом, от которого я недавно отрёкся?..

Никогда не знаешь, какие волнения существуют в таком классе. Но, по случаю оказалось, что и в компании Янтье Веркерка произошли изменения. Полагаю, Сип был первым, кто отказался от вражды. Потому что я услышал, как он сказал Крысе в коридоре: «Не фига себе, ты, чёртов псих!» Из чего можно было сделать вывод, что Крыса сделал замечание, с которым не согласился Сип.

Такие выражения намного лучше, чем траппистская [католический монашеский орден со строгими правилами молчания] тишина раньше.

Циске действительно немного расслабился в классе. Он больше не проявляет такую застенчивость, такую дикость, и когда я подсаживаюсь к нему, чтобы научить его говорить, он больше не отодвигается в самый конец скамейки. Прогресс у него неплохой. Он намного умнее того серенького Хендрикуса, сидящего рядом с ним.

Дрикус - выражаясь душевным языком моих учеников - «слизняк», настолько безжизненный, насколько может быть осторожная посредственность. Он всегда получает 8 за поведение в своем табеле. В принципе, больше ставить не буду, потому что тогда он попадает в область ангелов и святых, недоступную для человеческих детей, что может только привести его к гордыне и греху.

Дрикус всегда вежлив, никогда ничего не скажет до получения разрешения, и никогда не отпрашивается в туалет на уроке. Дрикус настолько хорош, что даже его органические функции регулируются добродетелью. Дрикус - образец для подражания, но крайне надоедливый образец.

Я уже давно заметил, что они с Крысой не ладят. Они находятся в непосредственной близости от меня за передней партой, и я впервые заметил их безмолвные стычки. Вот как это происходит: тетрадка Крысы пересекает невидимую черту и небольшим своим краем оказывается на половине Дрикуса. Возникает пограничный спор. Чувство порядка у Дрикуса задето, и он отодвигает тетрадь, побуждая Крысу украдкой пнуть его под скамьёй. «Хлоп!» - поднимается палец Дрикуса.

Я позволяю ему какое-то время потрудится, пока не устанет его рука, а потом небрежно спрашиваю:
- И?..

- Фреймут пинает меня, господин!

- Не ныть, продолжай работать!

Дрикус выглядит вежливо обиженным, и Крыса маневрирует своей тетрадкой так, что она снова немного выступает за пределы экстерриториальной зоны. Теперь Дрикус, каким бы разъяренным он ни был, не осмеливается что-либо сделать, потому что он не уверен в моей защите, а кроме того, боится злобного Крысёныша.

Такие ссоры, безусловно, имеют значение в качестве симптома. Это нормально! Это указывает на то, что Циске всё меньше чувствует себя отшельником в классе. Пусть сначала он станет обычным мальчиком среди других, и тогда есть шанс, что он потеряет свою подозрительную застенчивость по отношению ко мне.

И это полностью зависит от суждения класса об учителе.

Подобное общественное мнение чрезвычайно важно. Класс никогда не ошибается. У него прекрасное чувство благодарности, и в этом он безупречен. Мы не осознаем этого, но критические взгляды всегда обращены на нас - учителей. И именно в те моменты, когда мы не осознаем себя в качестве учителя, класс формирует свое суждение. Это случается, когда вы исправляете их сочинения и почти забыли о притихшем классе, занятом работой. Это происходит, когда вы стоите перед окном, глядя на женщину, выбивающую ковёр, или когда вы вопреки этикету ковыряетесь зубочисткой в зубах.

Мы никогда не сможем избежать всевидящего ока класса.

Я до сих пор не знаю, что думает обо мне мой класс. Дети, вероятно, считают меня непостоянным, потому что я сам так чувствую. Когда я устаю от изучения французского или поссорился с Суус, я становлюсь раздражительным и угрюмым. И маленькие бедолаги это чувствуют! Они становятся тихими и почти такими же хорошими, как Дрикус, потому что знают, что нужно так себя вести, иначе им попадёт!

И тогда я действительно не знаю, кто мне больше нравится, мой робкий класс или я сам.

Жаль, что я не обладаю уравновешенностью Мирстры. Который может спокойно заниматься своей работой, пока его жена болеет пневмонией.

Стану я когда-нибудь таким?..

 

Между Крысой и Дрикусом произошло неизбежное столкновение.

Может, я поступил бы мудро, если бы рассадил их. Такие противоречивые натуры не должны находиться слишком близко друг к другу. Но в любом случае - это случилось. Класс тихо трудился над дополнительным упражнением, которое удалось сделать даже Бетье. «Мой друг, ложись спать, уже слишком поздно», - и я даже принялся подводить кое-какие итоги, приглядывая за детьми. Углом глаза я заметил, как внезапно поднялся палец Дрикуса. Не назойливо или настырно, а жестко, неподвижно, правильно. Его глаза были прикованы к Крысе, который писал своё задание, высунув кончик языка изо рта и, казалось, не замечал своего соседа. Было ясно, что добрый Дрикус хочет выразить недовольство Циске. Посмотрим сначала, что победит - его поднятый палец или усталость. Рука не падала. Для него она была вытянута слишком высоко.
- Что-то не так, Дрикус? - спросил я наконец.

- Господин, Фреймут списывает, - произнёс размеренный голос из-под пальца.

- Он лжёт! - тут же отозвался Крыса.

- Ой! - класс был шокирован, потому что такие выражения не используются в детском общении. Крыса немедленно вернулся к своему заданию, как будто его ошеломило собственное красноречие:

- Это правда, господин! - заверил Дрикус.

Чтобы выманить Крысу из его молчания - его голос до сих пор остается редкостью - я не сразу всё прекратил.
- Ты списывал у Дрикуса? - спросил я Циске. - Позор тебе, такое простое задание!

Но Цис неохотно пожал плечами и не захотел больше защищаться. Голова Дрикуса яростно и сильно закивала. Фреймут действительно списывал у него!
- Больше не ныть, поторопитесь! - завершил я инцидент.

Через пятнадцать минут мы отправились по домам. Я торопился, потому что в полдень у меня был урок французского. Я вышел из школы с детьми.
«За углом» я увидел Хендрикуса, бегущего впереди Крысы. За ним гналась вереница мальчишек, и я опознал там Янтье Веркерка с Сипом, Ко и Питом - всю эту компанию! Было ясно, что Дрикус не успевает. Быстрый Крыса догонял его. Преследуемый решил взбежать на крыльцо, чтобы прикрыть спину, но Циске понял его намерение и прыгнул на шею. Каков хищник! Вот так ласка набрасывается на кролика!

Что там происходило, мне не было видно, так как боевые действия оказались закрыты от моего взгляда. Остальные встали вокруг них кругом. Сдавленные крики раздавались между воплями зрителей. Я, не торопясь, направился туда. Мальчишки были настолько поглощены сражением гладиаторов, что не замечали меня. Крыса уселся на грудь сопротивляющегося Дрикуса. Его кулаки обрушились с быстрыми шлепками на поверженного врага. Дрикус беззащитно заныл. «Давай, Крыса!» - кричали зеваки.

Я был шокирован лицом Циске. Это был не мальчик, сражающийся в честной драке. В его глазах снова вспыхнул темный огонь. Губы плотно сжались. Его лицо стало бледной, безжалостной маской.

Я быстро схватил его за шею и оттащил от Дрикуса. Мальчики в ужасе разбежались, застигнутые врасплох моим появлением. Крыса не убежал. Дрикус вскочил на ноги, побежденный, растрепанный. У него текла кровь из носа, и он прокусил губу. Как же нелепо он выглядел рядом с прямой, напряженной фигурой Крысёныша.

- Это он начал, господин! - крикнул один из мальчишек без надобности, но вежливо. Любопытствуя, вернулись и другие. К ним присоединился угольщик, и даже посыльный мясника слез с велосипеда. Я всегда чувствую себя ужасно неловко, когда мне приходится выступать на публике. Ради бога, никакой толпы! Быстро закрыть дело и при необходимости поработать над этим в школе ... Я посмотрел на Крысу и спросил:
- Достаточно, или ты продолжишь драться, как только я уйду?
Посыльный мясника громко расхохотался.

Серьезное лицо Крысы на мгновение расслабилось. Мстительное сияние исчезло из его глаз. Был ли Мирстра прав? Следует ли как можно меньше беспокоиться о подобных случаях?

- Давай! - просто сказал я. - Ты туда, а ты сюда! А в школе мы ещё поговорим об этом. Марш!
Дрикус ушел. В одиночестве. Но Янтье и другие пошли с Крысой.

Ну, Крыса – прямо «распишитесь в получении»!

Что они теперь будут делать? Скажет ли сейчас Янтье и компания с Сипом: «Ну что за сволочь!» Или: «Ха, этот Крыса! Было же здорово?»

Надеюсь, что второе, иначе это будет доказательством того, что парни считают меня надоедливой помехой. Ваше положение в классе зависит от этого и других мальчишеских разговоров. При всей вашей мощи и всех ваших средствах принуждения вы потеряны как педагог, если вердикт будет «сволочь».

Днем пришла «еслибы-записка» от матери Дрикуса. Если бы она однажды раньше не просила не позволять Хендрикусу сидеть рядом с этим испорченным мальчишкой, тогда бы он не пришел сегодня утром домой в слезах, с порванной рубашкой и окровавленным носом, если бы у него не было другого места, то она отправила бы Хендрикуса в Христианскую школу. Чистый шантаж!

Что же мне теперь делать? Конечно, я проконсультировался по этому поводу с Маатсуйкером. Он разозлился, потому что опять с Крысой что-то не так. Он считает его позором своей школы. Мирстра на мгновение глянул на меня.
- Когда эти парни дерутся за дверями школы, мне трудно брать на себя ответственность, - кротко сказал я. - Сейчас вопрос в том, должны ли мы уступать этой угрозе.

- Я не стану вмешиваться, - сказал Маатсуйкер. - Разве в наши дни господам не доставляет такого удовольствия быть начальниками в своём классе? Как директор школы, я всего лишь административный сотрудник, не так ли? Я уклоняюсь от какого-либо решения!

- Есть кое-какие трудности! - укусил я в ответ. - Это отразится на всей школе, если мы рискнем потерять ученика. Вот почему я советовался, но это было только раз, и больше не повторится никогда!!
В гневе я вернулся в свой класс, где сидели Циске и Дрикус. Я не собирался проповедовать и наказывать. Чего уж там! Эти мальчишки всего лишь подрались, какое мне до этого дело?!

После того, как я закончил работу над ошибками, я отослал этих двоих прочь. Они заговорили друг с другом в коридоре. Возможно, это было не очень-то радушно, но они все же перекинулись парой слов. Пришёл Мирстра, чтобы поговорить по дороге.
- Милый господин, этот Маатсуйкер, не так ли? - рассмеялся он. - Знаете, что я бы сделал с этими парнями? Через несколько дней вы рассадите их по разным партам, тогда престиж перед этой мамашей будет сохранён. Никогда не подчиняйтесь ультиматумам родителей, но все же будьте тактичны. Мы должны бережно относиться к нашим ученикам, в конце концов, это же наше производственное оборудование!..

С детьми дело обстоит так же, как и со взрослыми... Всегда нужно что-то делать, чтобы положить конец ситуации, которая никого не удовлетворяет. Атмосфера внезапно накаляется, и неожиданно принимаются меры, которые давно были необходимы, и которые могли предотвратить конфликт. Может ли это быть законом жизни? Тогда это не аргумент в пользу человеческого разума, при помощи которого управляют миром и классом в школе.

Если бы я вовремя посадил Крысу рядом с Сипом, а Герарда Джонкера рядом с Дрикусом, то у Дрикуса не было бы окровавленного носа и прокушенной губы. При некоторой мудрости с моей стороны мир никогда не был бы нарушен, мать Дрикуса не стала бы шантажировать Христианской школой, а я не стал бы разговаривать с Маатсуйкером. Но, с другой стороны, я должен признать, что компания Янтье не пришла бы к пониманию, что этот Крысёнок может делать что-то еще, кроме как держать язык за зубами. Казалось, что Янтье и компания ждали какого-нибудь случая, чтобы изменить своё отношение к Крысе.

Как всегда, послушные становятся жертвами подобных ситуаций. Дрикусу пришлось заплатить за это. Его кровь стала жертвой ради мира.

К счастью, он так добр, что в его сердце не затаилось обиды. Обида на меня, представляющего высший авторитет в классе, была бы в его сознании каким-то вторжением в моё Величие. Такое даже не обсуждается. В его привычках нет ни малейших изменений. Дрикус по-прежнему вежлив и краток, выполняет свои задания на пределе своих ограниченных возможностей и все тот же серенький тип. Теперь, когда Крыса сидит рядом с Сипом и больше не беспокоит его своей непосредственной близостью, и никто не может заподозрить, что он истекал кровью, несколько дней назад побитый этим маленьким мальчиком, Дрикус вернулся к обычному своему состоянию.

Вот ведь хороший мальчик. В тот день после драки он сидел с опухшими губой и носом и покорно пел: «Благословен, благословен, благословен тот, кто отдает, что имеет, и чувствует себя от этого богатым». И мы закончили урок пения весенним гимном: «Куда мы можем обратить глаза, там мы видим благословение весны!»

Бедняжка, тут нужно буйное воображение, чтобы обратить взоры в нашем классе туда, где можно было бы увидеть какие-нибудь весенние благословения. Если бы герань Бетье не светилась так ярко, все было бы блеклым и тусклым. Даже наши настенные украшения: «Монастырь в средние века» и «Сбор урожая риса на Яве» поблекли. И в этой среде мы поем светлые весенние песни о успокаивающем ветерке и колыхании цветочных стеблей. И Дрикус щебечет это своими разбитыми губами.

Мы живем в старой школе, которая стоит на скучной улице с унылыми однотипными многоквартирными домами. Всегда найдется какой-нибудь меланхоличный разносчик, долго и протяжно объявляющий, что у него есть на продажу красный уголь, и очень редко бывает, чтобы не выбивали пыль из одежды. Если бы все эти умные люди с педагогических съездов, умеющие так точно объяснять нам, как нужно делать правильно, приехали бы в нашу школу на месяц поучиться чему-нибудь у нас на практике. Они требуют, чтобы мы выполняли наши задачи весело и с энтузиазмом. Школьный учитель всегда должен дарить тепло и любовь, даже если его жена не знает, как собрать десять центов на медицинскую страховку, даже если он только что остался без угла, и ему ещё три дня придётся проходить в не столь уж безупречной рубашке, потому что другая в стирке — всё это не имеет значения! Начинайте урок математики приятным тоном: «Мальчики и девочки, давайте сделаем что-нибудь приятное; слушайте все! Мы собираемся ... упростить дроби!» Ну, как вам это нравится? Учитель должен дать понять, что упрощенная дробь является лирическим совершенством детства, и он сам чувствует глубокую радость от этого.

Например, учитель должен дойти до экстаза в понедельник утром, когда идет дождь, а в школе сыро и кисло воняет от всех мокрых курток и влажной одежды, развешенной для просушки в коридоре. Ребенку с влажными ногами и, возможно, пустым желудком следует думать: «О, как у господина учителя получается упростить все эти дроби!»

Иногда я с усмешкой думаю о Законе об образовании, который требует от нас найти сочетание «подходящих и полезных навыков» и «христианских и социальных добродетелей».

Дано: В классе 48 детей. В среднем школьный день длится 240 минут.

Вопрос: сколько минут в день учитель сможет уделять внимание каждому ребенку?

Например, сколько минут я могу потратить на своего Крысу? Возможно, потребовалась бы целая человеческая эпоха, чтобы в укоренившемся сознании Циске появилась хотя бы одна христианская добродетель. Но через несколько лет я должен представить его миру как своего рода апостольскую фигуру.

Если бы рядом не было других детей, из моего ученика Циске ничего бы не вышло. Наши ученики - наши лучшие помощники! Бетье - да благословит ее Бог! - подала хороший пример, и остальные последовали за ней. Крыса теперь сидит рядом с Сипом, этим кусочком здорового голландского благополучия с двумя твердыми яблочными щеками, желто-белой льняной шевелюрой и сияющими голубыми глазами. Его пересадили из фризской глины всего полгода назад, и мальчишки прозвали его «фермером». Потому что в начале его, конечно же, «увлекли» все эти «малыши из Амстердама» [Amsterdammertjes; типично амстердамские металлические столбики, ограничивающие проезжую часть], потом Сип не пропускал ни одного утёнка, и иногда употреблял забавные словечки из своей Фрисландии. Но вскоре всё закончилось. Сип устроил взбучку столичности Ко Ферставерена, и дразнилки прекратились. С тех пор мальчишки приняли его в свою компанию. Между Ко и Сипом даже возникла особая дружба. Мальчики великодушны. Ко знает: «Сип мне поможет». Он уже имел опыт испытать это и свыкнуться с этим.

Дети рождаются реалистами во многих смыслах. Класс знает, например, что Пит - самый «богатый» мальчик, потому что его отец - начальник районного почтового отделения, и они ездят отдыхать в Схевенинген [морской курорт в Нидерландах, на побережье Северного моря]. Но, поскольку Пит, являющийся первоклассным хвастуном, никогда не бахвалится этим, нет никого, кто испытывал бы негодование по поводу подобного социального неравенства, из-за чего нет и классовых конфликтов. Увидеть лицо Крысы, когда я попросил его поменяться местами (под предлогом того, что Герарду Джонкеру нужно сесть поближе к окну из-за плохого зрения) - действительно стоило потраченного времени. Ему хотелось засиять от удовольствия, потому что отныне он добавлен в настоящую мужскую часть класса, но это было бы неконтролируемым выражением благодарности, а мы были ещё очень далеки от взаимной симпатии.

Так что он попросту принял удивлённый вид.
- Разве тебе не хочется? - спросил я, пока он суетливо собирал свои пожитки. Крыса ответил на это, пожав плечами.
- Эй, Сип, ты-то не против? - спросил я как можно невиннее.

- Пусть идет! - раздался ясный голос Сипа.

Все рассмеялись, и даже Крыса скривил губы. Я взял его за шею и повел на новое место под общий смех. Это было впервые, когда я позволил себе проявить по отношению к нему такую игривую привязанность, и он вроде бы не возражал. Дрикус был очень доволен, что Герарду, первому ученику в классе, разрешили сесть рядом с ним. Ну что ещё тут можно сказать?

Бетье наблюдала за маленькой миграцией с материнским вниманием. Крыса теперь сидит по другую сторону прохода от неё. Бетье может не спускать с него глаз. Маленькая квочка!

 

У нас в классе появился ещё один новичок.

Вообще-то он уже учился в школе, но мои мальчики помнят его очень смутно. Дорус Кеулеманс не ходил в школу уже полтора года. Сейчас его выписали из больницы, где он находился все это время.

- Плохие железы, - знают дети.

Это хирургический туберкулёз.

Йориссен, у которого он раньше был в классе, сказал мне, что Кеулеманс «приговорён».
- Нет ни шанса, - сообщил он. - Этот парень не проживет и двух лет. Жаль, потому что он был умным малым...

Когда я услышал эту новость, я пошёл к врачу. Я хотел знать точно. В первую очередь я думал о возможности заражения, а затем - да, боже мой, какое это имеет значение, принимаете ли вы в свой класс мальчика, который находится в начале своей жизни, или того, кто уже приближается к концу своего существования? В последнем случае, стоит ли вам утомлять такого ребёнка торфяными болотами и прочим?

Врач сообщил мне, что надежд на выздоровление действительно мало. Конечно, никогда нельзя точно знать, и продолжительность такого процесса, конечно, невозможно определить, но должно произойти чудо, если этот пациент переживёт годы полового созревания. Раны уже затянулись, и такому мальчику будет приятно отвлечься, общаясь с другими детьми. Что ж ему, постоянно сидеть дома? Да, это печальный случай. Нет, мне не нужно бояться инфекции. Доброго дня...

Я по-настоящему разозлился. Неужели нельзя позволить такому несчастному умереть в одиночестве, - подобно больному животному, бессознательно стремящемуся к тишине и как бы знакомящемуся с безмолвием ожидаемой вечности? Разве это «отвлечение» - позволить такому обреченному маленькому человечку почувствовать в течение нескольких месяцев вкус жизни - которого он никогда не сможет сделать полный глоток, не говоря уже о том, чтобы ему позволили опорожнить всю чашу до дна? Разве иногда люди не бывают жестоки со всеми своими благими намерениями?..

В тот момент Дорус Кеулеманс все еще был для меня «случаем», потому что я его никогда не видел. Но на следующий день я передумал. Когда я смог понаблюдать за этим маленьким больным Дорусом около пяти часов, я увидел, как странно он счастлив в своей старой школе, хотя и не со своими бывшими товарищами. Почему Маатсуйкер не приготовил ему такое утешение, для меня загадка. Он только сразу же предположил, что Дорус «отстал». Какая разница, освоил ли он Европу и десятичные дроби?! Маатсуйкер, конечно, не имел в виду, что это плохо, но он в значительной степени учитель. Даже в этом трагическом исключительном случае нужно следовать правилам, здравый смысл и простое сострадание должны уступить место школьной педантичности. Иначе может наступить конец света! Это не означает, что Йориссен не защищал своего ученика. Йориссен - хороший человек, но слабак, который в последнее время поверил в это. Возможно, он предпочел попросту отделаться от столь тяжелого случая. В любом случае, Дорус Кеулеманс теперь с нами. Его мать привезла его в школу на тележке и спросила, могу ли я немного понаблюдать за ним, если это будет не слишком обременительно. Милая маленькая женщина с озабоченным лицом и погрустневшими глазами, когда она вновь посмотрела на сына. Я вытащил Доруса из тележки и посадил к себе на шею.

- Итак, дружище!
Я хорошо справился с ним на лестнице.
- Поехали, верно? Завтра ты должен принести кнут, что подхлёстывать меня!

О Боже, каким легким был этот человечек. Как будто он абсолютно ничего не весил. Я почти не чувствовали его хилого, хрупкого тела. Я очень осторожно посадил его за переднюю парту, чтобы он мог вытянуть ноги в корсете под мой стол. Так на них никто не наступит. У Доруса прекрасное лицо, белое, как воск, полупрозрачное. Темные нежные глаза выглядят такими взрослыми, и улыбка на его несколько пухлых губах тоже не его возраста... Казалось, он с удовольствием оглядел класс. Эта милая головка не могла скрыть радости. Эта детская любовь с первого взгляд весьма примечательна. Я очень сильно переживал по поводу этого Доруса, хотя, конечно, жалость играла большую роль. Но то же самое было и с Крысёнышем, который с со своим тощим, веснушчатым лицом и всегда уклончивым взглядом мало что умеет. Я беспокоился о соседе, которого дам Дорусу. Я бы предпочел посадить его рядом с Бетье ван Гемерт. Она смогла бы хорошо позаботиться о нем - с такой радостью, от всего сердца, и без возражений, потому что ей нравится такая забота, и потому что Бетье, в определенном смысле, уже опытна в подобном. Но у совместного обучения есть пределы, и я также не хотел делать Доруса странным исключением в классе. Относиться к нему как можно нормальнее - это показалось мне предпочтительнее. Так что не рядом с «девушкой».

Сип был бы подходящим соседом, но я не мог снова поступить так с Крысой. Янтье Веркерк? Нет, у него от подобного снесёт крышу. Рядом с Дорусом должен сидеть самый обыкновенный мальчик. Да, Баренд Хиллигерс! Это такой паренёк, который со всеми дружит, не звезда, отнюдь не глупый и с приятным, уравновешенным характером. Дети застенчиво разглядывали новичка, когда вошли в класс. Даже Крыса, стесняясь, проявил интерес. Это заставило Доруса немного занервничать, и я быстро усадил любопытствующих за сложение.

Баренд добродушно улыбнулся своему соседу и уселся рядом с ним, как будто это было самой естественной вещью на свете. Он ребенок без фантазии и, следовательно, лишен её раздражающих качеств. Он очень спокойно принялся за своё задание.
- Господин! - позвала Бетье, которая знает все, кроме своих уроков. - Господин, мальчики из его класса всегда носили его на руках, и с ним всё было в порядке.

- Они, определенно, были очень сильными ребятами, а не такими личинками, как здесь! - усмехнулся я.

- О-о!.. - возмутились мальчики, и Янтье, отвратительный бездельник, самоуверенно завопил:
- Это вы про себя!

Все были рады, что Дорус пришел на занятия, и наш новичок радостно заулыбался.
- А теперь Дорус получает первое задание по чтению! - произнёс я, начиная урок.

Это был довольно большой отрывок про некоего Христиана, получившего на день рождения конструктор, с которым его брату не разрешалось играть. Дорус прочел урок чувственным голосом, немного скучно, но без ошибок и превосходным тоном. Он намного опережал остальных. Так может читать только умный ребенок с воображением. Это была почти что лекция.

- Ты много читаешь, не так ли? - спросил я, когда он закончил.

- Да! - он застенчиво кивнул, польщённый моей похвалой.

- Какую книгу ты читал в последний раз? - поинтересовался я.

- «Маленький Йоханнес» [Сказочная фантазия Фредерика ван Идена, опубликованная в 1884 году], - ответил он.

Боже мой!.. Дорус - взрослый мужчина, замаскированный под ребенка.

В последнее время я часто в полдень проводил час, спокойно изучая французский язык. И чтобы ограничить перетаскивание туда-обратно, Дорус также может съедать свой бутерброд в школе. Мы будем сидеть вместе в пустом классе, вести беседу, а потом возьмемся за книги. Особенно его интересуют приключенческие романы - о, бедняжка! Он проглотил путешествия на Южный полюс Шеклтона и через темную Африку. Он читает Жюля Верна и Поля д'Ивуа [Paul d'Ivoi / Paul Charles Philippe Eric Deleutre; 1856-1915; французский писатель, мастер остросюжетных приключенческих романов] - торопливо и сосредоточенно. В высоких горах есть растения, недолго живущие благодаря леднику, который исчезает и вскоре возвращается. За месяц они успевают зацвести, дать плоды и умереть. Все их жизненные функции проходят в спешке, потому что смерть очень быстро прекращает их существование. Дорус напоминает мне подобное растение. В классе он сверг с трона Герарда Джонкера. Далеко впереди лидирует Дорус, и, только после большого промежутка, Герард. Но Герард понимает, что Дорус «вне конкурса», и совсем не чувствует себя обделенным.

Я не считал бы себя ответственным, если бы не принялся уговаривал Маатсуйкера перевести Доруса в старший класс. Он бы справился в старшем классе со своим замечательным чтением и своим здравым смыслом. Он действительно занимался в больнице. Однако начальник не стал слушать, а Йориссен не испытывает ни малейшего желания заполучить Доруса в свой класс. В конце концов, этот мальчик прекрасно себя чувствует, а вы снова хотите поместить его в незнакомую обстановку? Кто знает, сколько времени это займет, и у Йориссена уже пятьдесят учеников, а у меня только сорок восемь, не так ли? Этому мальчику придется прилагать больше усилий в старшем классе и тем самым он может навредить своему здоровью, да или нет?! Все мои утверждения, что он на голову выше остальных, и что ему может быть скучно, если я не буду давать ему дополнительную работу - толку от этого было мало.

Мирстра внёс предложение.
- Оставим решение самому мальчику! - предложил он.

И верно - Маатсуйкер пошел на это. Впервые в истории голландского образования ученику разрешили самому выбирать, в какой класс он хотел бы ходить! И посмотрите - не случилось землетрясения, которое уничтожило бы школу ...

На следующий день мы снова сидели вместе за бутербродом с тминным сыром, и я выполнил обещание, данное матери Кеулеманс, заставив Доруса съесть все его четыре ломтика.

- Как тебе у нас? - спросил я своё жалкое светило.

- Хорошо, господин! - просиял он.

- Но эти уроки на самом деле слишком детские для тебя, - с сомнением сказал я.

Но он возразил:
- Вовсе нет, сэр!

- Ты бы не предпочёл вернуться к господину Йориссену? - продолжил я. - Тогда ты снова оказался бы со своими старыми друзьями, и они, конечно же, намного дальше, чем мы. Если хочешь, можешь пойти туда сегодня днем.
Я был в некотором напряжении. Если бы он сказал «да», я бы почувствовал разочарование.
- Конечно, ты можешь продолжать есть свой бутерброд со мной, - облегчил я ему задачу.

Но он посмотрел на меня немного удивленно.
- Я бы предпочел остаться здесь, в этом классе, господин! - без колебаний сказал Дорус.

Я продолжил настаивать и сказал, что было бы намного лучше, если бы он учился с детьми своего возраста. Может быть, я даже зашел слишком далеко в своих усилиях по убеждению, потому в его глазах появился испуг, и он покраснел от волнения.
- Лучше позвольте мне остаться с вами, господин! - хрипло попросил он. - Вы будете давать мне дополнительные задания, и я думаю, что мне нравится в этом классе!

Какой у него недетский набор слов. Нормальный мальчик его возраста застенчиво рассмеялся бы, но Дорус, рано повзрослевший, не по годам развитый ребенок, произнес тщательно сформулированную книжную фразу. Если честно, я был доволен его решением. И даже ещё более честно, хотя и не совсем педагогично - я боюсь, что вялый Йориссен не обратит на Доруса такого внимания, что я с радостью сделаю для него без всякого ощущения жертвы.
- Ну, ладно, тогда оставайся со мной, - сказал я, и мы оба взялись за наши книгу, я – за «Précis de phonédque française», а он - за «Питера Маритса» [книга писателя Августа Ниемана - «Питер Маритс: приключения мальчика с фермы Трансвааля» (1899)].

Когда мне стало плохо от протяжных гласных в закрытых слогах, и я с болезненным вздохом отложил учебник, Дорус совсем по-детски спросил:
- Вам еще нужно учиться?

Я сказал ему, что мне нужно сдать экзамен по французскому через месяц, и он захотел знать, очень ли сложен французский.
- Нет, - ответил я, - но на экзамене всё так усложняется.

В его глазах появился вопрос, который он боялся произнести.

- Ты тоже хочешь учить французский? - предположил я.

И на его лице появилась застенчивая улыбка.
- Завтра я принесу тебе книгу, - пообещал я ему. - Я помогу тебе!
Бедный Дорус - как же ты расцвёл от радости! Какой же ты красивый, но грустный ребенок со твоими прекрасными глазами, с твоим раскрасневшимся худым личиком, с твоей такой удивительной, но, Боже, такой грустной улыбкой! Неужели ты, бедняга, бессознательно чувствуешь, что тебе осталось жить так мало?  Ты хоть знаешь, что с твоим французским никогда ничего не получится, ты, мой милый маленький ученик?

Он трагически сидел, выставив ноги в корсете прямо перед собой, а его тонкие руки нервно листали книгу. Я неожиданно почувствовал комок в горле и отвернулся, чтобы скрыть свое состояние. Он почувствовал это? Я не знаю. Но когда я взял себя в руки и захотел взглянуть на его книгу, он непроизвольно схватил меня за руку и пробормотал:
- Так хорошо, что я остаюсь с вами, господин!

- Значит, тебе здесь нравится, не так ли?
Я повёл себя банально и осторожно высвободил руку, слегка смущенный такой внезапной сердечностью.

- А то! - воскликнул он с энтузиазмом. - Спросите у моей мамы! И мальчики такие милые, Баренд, Сип и все остальные!

- А Бетье?

- А то!

- И кто, по-твоему, самый милый?

Конечно, это было глупостью с моей стороны. У ребенка такого не спрашивают, тем более школьный учитель. К моему полному удивлению, Дорус ответил:
- Циске!

- Циске?!

Меня это действительно поразило. Я никогда не замечал между ними симпатии, а я уделяю много внимания взаимоотношениям между детьми.
- Почему именно Циске? - с любопытством спросил я.

- А то, он приходит за мной каждое утро, а потом толкает тележку вместе с моей мамой, и мы иногда смеемся до полусмерти! И он довольно часто отвозит меня домой днем. Он такой славный мальчик!

Кто бы мог подумать такое?!

 

Ко мне пришёл ювенальный опекун Крысы.

Это было плохим предзнаменованием, это случилось как раз за день до моего письменного экзамена, а в тот день у меня случился тяжёлый урок - мне пришлось избавиться от своих кур, заразившихся болезнью Марека, я устал, оставил убираться помощнику садовника и пошёл к калитке.

У Маатсуйкера меня кто-то ждал, и этот кто-то представился Алармом. Какое странное имя для человека в котелке и гетрах. Он вернулся со мной в класс, и я предоставил ему свой единственный стул, а сам уселся за переднюю парту.

- Что ж, - произнёс он задумчиво, - я хотел бы поговорить с вами о нашем Франциске...

Я действительно не понял, о ком он говорит. И только когда он добавил:
- Я здесь в качестве семейного опекуна, - я понял, что речь идет о Крысе.
- В настоящее время Франциск во второй половине дня подрабатывает в баре, где работает его мать, - сообщил он мне.

- Эта женщина сошла с ума? - я от удивления раскрыл рот. - Зачем вы пришли сказать это мне? Разве не важнее, чтобы судья по делам несовершеннолетних узнал об этом?

Господин Аларм тотчас почувствовал себя уязвлённым.
- Ваш комментарий преждевременен, дорогой господин! - произнёс он раздражённо. - У меня имелось намерение уведомить мистера Ван Луна, но я не хотел оставлять вас в неведении, как учителя Франциска.

Польщенный, я поклонился и стал ждать дальнейших разъяснений.

- Возможно, - продолжил он, - что на успеваемость Франциска негативно повлияла эта вечерняя работа, и поэтому вы можете сурово обрушиться на него. Мне это показалось бы нежелательным. Это могло расстроить мальчика, не так ли? Я давно уже собирался связаться с вами, так как некое сотрудничество между семейным опекуном и учителем довольно уместно, вам не кажется?

Я хотел было ответить, что это слегка зависит от семейного опекуна, потому что я считал, что господин Аларм - скользкий тип, и мне было интересно, чего он хочет достичь с Крысой.

- В своей практике я редко встречал такого трудного мальчика, как этот Франциск, - продолжил он, пока я молчал. - Этот мальчик полон комплексов неполноценности, вам так не кажется?

Вот тогда я и разозлился. Черт возьми, Крыса работал по вечерам в довольно малоизвестном баре, а человек, который должен был немедленно положить этому конец, сидит тут и рассказывает мне о мальчике, полном комплексов неполноценности, что само по себе кажется слегка преувеличенным. Меня слегка пугает, когда непрофессионалы начинают рассуждать о неполноценности. Первый среди обойщиков, прочитавший буклет «Психология для гостиной», начинает с удивительной уверенностью обсуждать комплексы и неполноценность, то есть говорить о тех предметах, о которых ученый очень осторожно и наощупь пытается сформировать суждение. Это как если бы вы увидели часовщика, использующего в качестве инструмента топор для своей тонкой работы.
- Нет! - сказал я довольно невежливо. – Мне так не кажется. Я всего лишь школьный учитель и не психолог!

Теперь мистер Аларм выглядел по-настоящему встревоженным.
- Не психолог? - воскликнул он. - Тогда как вы можете учить детей, не говоря уже о воспитании! Разве это не основано на психологии?

- Это моя забота, - кротко ответил я.

Да, боже мой, я устал и немного нервничал перед экзаменом, а этот человек рассердил меня своим важным видом. И, в конце концов, это был мальчик из моего класса. Причем тут психология дома, сада и кухни! Мистер Аларм снял котелок и сдержанно произнёс:
- Мне очень жаль, что так мало пообщался с вами. Вы, кажется, не понимаете важности этого.

- Могу я спросить, что вы намерены предпринять против работы в этом баре? - спросил я.

Но посетитель остроумно ответил:
- А это теперь моя забота!..

Хорошо - один: один!..

Получилось очень плодотворное мероприятие. Я не мог оставить без внимания тот факт, что Крыса стал подрабатывать мойщиком в баре, где его мать работала буфетчицей. Какой странный паренёк! Я ничего такого не заметил. Свои задания он выполнял также, как и раньше, и не опаздывал по утрам. В последние недели был даже достигнут больший прогресс, и я не считал невозможным, что это его друг Дорус повлиял на него в лучшую сторону, потому что недавно тот признался мне, что по дороге в школу они иногда «занимались» вместе. Это не первый случай, когда ребенку намного легче учиться у другого ребенка, чем у школьного учителя. Я решил просто на время отложить это дело. Сначала экзамен. Жениться или не жениться - вот вопрос, который волновал меня больше всего. Мой брак зависел от надлежащей фонетики и идиом! Если я бы сдал письменный экзамен, то пошел бы к детективу Муйскену и немедленно бы известил его о том истукане-семейном опекуне. Какая-то игра в непонятную психологию и с Крысой! Упаси, Господи, от такой педанта, идущего на помощь!..

На следующий день мой мозг был полностью загружен. Созданием тем и решением грамматических загадок. Я старался изо всех сил как прилежный и внимательный ребенок, и, впоследствии, когда обсуждал свои переводы с моей учительницей, то она сказала: «Если вы не испортите устную речь, вы добьетесь цели!»

Это меня вдохновило. Глупая Суус захотела устроить вечеринку, и, если бы ее мать не была такой мудрой и супер-религиозной, это тоже бы получилось!

На следующее утро Маатсуйкер был восхитителен! Госпожа Тедема сразу же поинтересовалась, как все прошло. Она может так забавно по-матерински заботиться обо мне, беспокоясь из-за кругов под глазами и моего аппетита; она действительно человек-сокровище, при всем ее упрямстве.

Маацуйкер внезапно удивил всех. Он сказал, что не понимает этого моего желания. Этот человек - странный лодырь! Однажды он проговорился, что его выпороли за то, что он провалил английский. Из-за «хитрых вопросов», которые ему задавали. Да, именно так он и сказал! И теперь, когда я угрожаю сдать свой французский, он внезапно находит это в корне предосудительным

Тедема, не стесняющаяся своих слов, сделала замечание о кислом винограде, а Маатсуйкер был настолько глуп, что сказал, что дело вовсе не в этом! Но, по его словам, учитель, у которого в кармане имеется аттестат об окончании курсов, уже достаточно подготовлен для начального образования. Чем всё закончится, если все ринутся получать MULO-образование? Что же тогда останется народной школе?
- Люди, провалившие свой английский, - сказала Тедема, возвращаясь в свой класс.

Мы с улыбками тоже разошлись по своим классам.

Дорус был единственным, кто знал о моём экзамене. Он с любопытством глянул на меня, и я успокаивающе кивнул ему.

Потом его добрые глаза улыбнулись:
«Отлично, парень, ничего другого от тебя я и не ожидал...»

- Циске, задержись после четырёх часов, мне нужно с тобой поговорить!..

Крыса застенчиво глянул на Доруса. Этот взгляд означал:
«Как тебе такое! Я ничего не сделал, но все же должен остаться после уроков, и теперь мы не сможем вместе пойти домой! Что за тупица...

Когда я вернулся в класс, он ждал меня с встревоженным выражением на лице.
- Это не наказание, - сразу же заверил я. - Я просто хотел поговорить о баре, где ты работаешь по вечерам, и другим парням не нужно этого слышать.

Он растерянно посмотрел на меня. На его лице был вопрос.

- Да, мистер Аларм был здесь, и он сказал мне, что ты работаешь в баре своей матери. Так ли это?

Он кивнул.
- И сколько ты там зарабатываешь?

- Рейксдальдер [2,5 гульдена].
.
- А сколько тебе нужно работать для этого?

- С пяти до шести и с семи до девяти.

- И тебе это нравится?

Крыса пожал плечами. Он, очевидно, подумал, что это идиотский вопрос, и был прав. Я сел на его парту и внимательно посмотрел на него. Он плохо выглядел. Темнота под его глазами стала глубже. В этом тощем лице было так мало мальчишеского.
- Хочешь ли ты выбраться оттуда? - тихо спросил я, на мгновение взяв его за подбородок.

- Да, господин!
В ответе слышалось нетерпение. В его глазах показалось что-то влажное. Остались ли у этого маленького Крысёнка еще слезы?

- Ты бы хотел, чтобы я забрал тебя оттуда?

- А то, господин!..

Можно сказать, в его голосе прозвучала благодарность. Я никогда ещё не видел Крысу таким человечным, в действительности это был наш первый контакт друг с другом. Даже если мне сейчас придётся не оставить камня на камне, он уберётся из этого бара! Если бы мне пришлось ждать, пока мистер Аларм не закончит со своими психологическими образами, у нас ещё было бы время. Но я предпочёл всё сделать самостоятельно. Конечно же, из-за профессиональной зависти! Одевая пальто, я сказал Цису:
- Скоро ты просто пойдешь в тот бар и никому ничего не скажешь, но сегодня вечером тебе это делать необязательно. Думаю, ты еще слишком молод, чтобы работать.

Мы вместе вышли из школы. Крыса на какое-то время замешкался на тротуаре. Следует ли ему пойти со мной или же сразу сбежать?

- Ну что, Цис, - произнёс я с улыбкой, - прокатишься со мной? Ты, конечно, предпочёл бы пойти к Дорусу, не так ли?

- Да! - искренне признал он.

- Дорус - твой приятель, не так ли?

Он немного застенчиво кивнул.

Разговор не клеился, и не только из-за застенчивости Крысёнка. Всегда странно говорить с учеником наедине. Потому что они оказываются совершенно другими детьми.
- Где сейчас твой отец? - внезапно пришло мне в голову.

- В море, - ответил Крыса. - Он не вернется домой раньше, чем через два месяца.

Итак, отец Фреймута снова получил работу на судне.

- Он сейчас в Австралии, на прошлой неделе я получил от него открытку!

Боже, насколько общительным был этот Крыса!

 

- А твоя мама дома? - спросил я, когда он задержался на углу улицы.

- Должна быть, господин. Доброго вам дня, господин...

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ ВОЗМОЖНО...

©1941

© COPYRIGHT 2013-2021 ALL RIGHT RESERVED BL-LIT

 

 
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   

 

гостевая
ссылки
обратная связь
блог